«Так ширился наш круг непостижимый...»

Гаянэ Апетян

Гаянэ Апетян

Поинтересовалась у фейсбучных френдов насчет воровства книг. Посыпались признания. Интеллигентнейшие люди свидетельствовали против себя. И даже с неким задором. Я и сама открылась, что не раз чужое «зачитывала». И вдруг — комментарий от Гаянэ Апетян: «Похитители книг будут гореть в аду». Гаянэ — менеджер по рекламе сети книжных магазинов «Метида», и я читаю ее коммент и думаю: а не обсудить ли нам с ней в интервью эту, прямо скажем, скользкую тему? Предложила, Гаянэ согласилась, и мы встречаемся, и начинаем говорить о том, какая это беда — воровство книг. Но очень скоро разговор меняет курс. И я тому не препятствую. Напротив — способствую всячески. А потому что меня хлебом не корми, дай только семейную историю послушать. А мы как раз на такую историю с Гаянэ и вышли.


«Похитители книг будут гореть в аду». Судя по кавычкам, это цитата?
— Это выбито над входом в библиотеку одного из итальянских монастырей.
Воровство книг — проблема для книжных магазинов?
— И острая.
А тут такой задор в комментариях.
— Мне, как человеку, выросшему в семье, где книги имели сакральное значение, это трудно понять.
А кто у вас родители?
— Мама, Воробьева Ольга Николаевна, филолог. Отец, Апетян Степан Мкртичевич, преподаватель физкультуры, но очень много читающий. И у нас большая библиотека. Начало ей еще прабабушка положила. Лидия Александровна Поливанова. Врач-педиатр. Первый выпуск мединститута. И личность, вообще говоря, выдающая. Матриарх семьи. В 901-м родилась. А умерла в 97-м. Отец ее был священник, мать — из дворян, но не просто сочувствовала социал-демократам, а работала, как тогда говорили, на революцию — прокламации распространяла.

Александра Дмитриевна Поливанова, жена священника Поливанова. Секретное предписание казанского губернатора, 1907 г.

Александра Дмитриевна Поливанова, жена священника Поливанова. Секретное предписание казанского губернатора, 1907 г.
Вместе с сестрой своей старшей, Тонечкой, прабабка училась в Казанской гимназии для детей духовенства. Книжницы обе были страшные. С великолепной памятью. Прабабушка девяностолетней читала «Евгения Онегина» наизусть. Но по домоводству в гимназии была из последних учениц. На вязании умудрялась книжки читать, за что получала нагоняи от классной дамы. В 913-м отец их умирает от столбняка, девочки учатся на средства попечителей, а в 917-м бегут к старшей сестре матери, в Самару, прячась то от белых, то от красных. Что поповны, скрывают, и не только избегают ссылки, но и получают профессию. И обе потом были при должностях.

Сестры Поливановы

Сестры Поливановы
Младшая, баба Тоня (она наш пединститут окончила) отвечала за ликбез в Самарской области и состояла в связи с этим в переписке с Крупской. А старшая, Лидинька, уехала в Подбельск и возглавила там райздрав. Подбельчане ее и в областной Совет выдвигали. И даже уже через много лет, когда она вернулась в Самару, не забывали. Я сама тому свидетель. Сижу как-то во дворе. Стара-Загора, 98, там мы тогда жили. Сижу, подъезжает ЗИЛ, и на землю спрыгивает парень: «Лидия Александровна Поливанова тут живет?» — «Я, — говорю, — ее правнучка. А вы откуда?» — «Из Подбельска. Передать вот ей просили». И выгружает из машины мешок гречки, мешок муки... Даже уже после смерти бабушки из Подбельска к нам приезжали благодарные ей люди. А благодарны они ей были за то, что она от высылки их спасала. Входила в комиссию по раскулачиванию. Как медик. И ставила женщинам, которые через комиссию эту проходили, беременность. И тогда мужиков высылали, а баб оставляли с детьми. И приезжали к нам потомки этих женщин.

«Волжская коммуна», 16.01.1953 г.

«Волжская коммуна», 16.01.1953 г.
В Отечественную прабабушка возглавляла медкомиссию, которая давала заключение о годности к отправке на фронт. И тем, как вела себя в этом случае, мы тоже гордимся, потому что чего ей только не сулили, чтобы не попасть на передовую. Были ведь и такие люди — что скрывать. Были, и стариннейшие драгоценности несли. Огромной цены. Припрятанные, либо выкупленные у бывших владельцев. Напрасно — честности прабабка кристальной и, по-моему, знала секрет вечной молодости. Пока была на ногах (перед самой смертью сломала шейку бедра), ездила по всему городу — помогала подружкам. Подружкам по 80, прабабке за 90, но опекала она их. И очень обижалась, что в транспорте ей не уступают места. Не выглядела она на 90. И на 70 не выглядела. А в юности была большая красавица. Но замуж вышла поздно, и, как семья считает, неудачно. Он из династии самарских адвокатов Алмазовых. Александр Федоров. У него было бельмо на глазу, он играл на мандолине и бабник был жуткий. Ну а поскольку адвокат, ему накрывали после успешных дел, и домой он частенько подшофе возвращался. Дом до сих пор стоит — Арцыбушевская,125. Двухэтажный, низ каменный, верх — деревянный и в нулевые горел. И вот на втором этаже и жила прабабка с своей поздней любовью. И дочь ее, бабушка моя, рассказывала, как любовь эту после его загулов со второго этажа спускали. Летел чемодан с костюмами адвоката, адвокатово любимое кресло, а сам адвокат стоял возле лестницы на коленях и молил: «Лидинька, мандолина! С мандолиной осторожнее — не разбей!» На фронт уходил уже разведенным. Уходил добровольцем, поскольку призыву из-за проблем со зрением не подлежал. Ушел и сгинул. И вдруг в 76-м — письмо. Из Белоруссии. «Лидинька, — пишет адвокат Александр Федоров, — жизнь нас развела, но я хотел бы вернуться». Воевать он уходил на Белорусский фронт. А после войны жил там с какой-то женщиной. Та скончалась, и он решил воссоединиться с семьей. Но мама с бабушкой того письма прабабке не показали. Других писем не было, и она так и умерла, не узнав, что бывший муж ее в той войне выжил. Второго брака не случилось. Но в остальном ей удавалось все. Даже из самых сложных, смертельно опасных порой, ситуаций она выходила.
Если б открылась фиктивность беременностей подбельчанок, ей бы точно не поздоровилось.
— Ну вот вам еще пример. Прабабка — студентка первых курсов мединститута, а в Самарской области — холера, и студентов командируют на борьбу с эпидемией. Прабабке и ее однокурснице дают лошаденку, бочку карболки, подпаска в помощники и отправляют по деревням, где мор уже прошел, обрабатывать избы и жечь тела, чтобы оставшиеся в живых могли в деревни эте вернуться. И обрабатывали, и жгли. А ведь девчонки совсем. «Кофточка у меня, — рассказывала прабабка, — была из марли, юбка — из мешка». Ну и питание соответствующее.
Это, конечно, чудо, что сами не слегли. А чем ваша бабушка занималась?

Лидия Поливанова с дочерью Людмилой

Лидия Поливанова с дочерью Людмилой
— Федорова Людмила Александровна, как и ее мать — Поливанова Лидия Александровна, тоже наш мед окончила. Врач-окулист. Но была рентгенологом, поскольку вышла замуж, а муж работал в Арзамасе-16, а это не только закрытый, но и маленький городок, и в окулистах там уже нужды не было, а вот в рентген — кабинете место было.
Он физик — ядерщик, ваш дед?
— Военный. Сапер. Но работал c Сахаровым, Харитоном. В НИИ экспериментальной физики. Он и в строительстве института участие принимал. И финские домики для сотрудников строил. А в институте работал инженером. Жили они на улице Ленина — это центр Арзамаса 16. Красивый такой дом. Да и природа в тех местах роскошная. Снимки есть — дед увлекался фотографией. Николай Борисович Воробьев. Отец у него русский, а мама из Поволжских немцев — Мария Кох. В метриках у деда написано: мать — Мария Воробьева. Но в этом году открыли архивы лютеранской церкви, и вот там есть запись, что дед, он в 24-м родился и родился в Самаре, по материнской линии Кох. Мари Ольга Кох — так в девичестве звали Марию Воробьву.

Мари Ольга Кох и Коля Воробьев (по матери-Кох)

Мари Ольга Кох и Коля Воробьев (по матери-Кох)
Ее отец был капельмейстером в царском хоре. Но это все, что знал о нем дед, потому что в 9 лет остался сиротой. Его родители переехали в Самару из Оренбурга. И деду не было шести, когда от туберкулеза умерла его мать. Сначала умерла сестра деда, потом — мать, а через три года — отец, спившись от горя. Прадед по отцовской линии был мастером Водоканала и, как рассказывал деду, вел воду к усадьбе Курлиной. Но, когда родители деда умерли, не было уже в живых и прадеда. И деда забрали родственники отца. Потом передали другим. А у этих жила, точней, пряталась одна немолодая дворянка. Родня ее бежала за границу, а она не успела — границу закрыли, и она жила в этом доме за печкой. А поскольку выходить ей из дома было нельзя, а дома делать особо нечего было, занималась моим будущим дедом. Только она, собственно, им и занималась — никому, кроме нее, не нужен был этот ребенок. Учила читать, писать. И его каллиграфический почерк — это ее заслуга. Почерк у него до последнего дня не менялся, а прожил он 90 лет, хотя жизнь у деда была... Он абсолютно инженерного склада человек. У него и дома кабинет был завален инструментами, железками. А к быту, как и прабабка моя, Поливанова, приспособлен был плохо. Настолько, что, по рассказу бабушки, макароны пытался не варить, а на подсолнечном масле жарить. Но починить мог любую технику. Разобрать, собрать... Кулибин! Окончил военное училище связи. Потом — саперное. Но сначала было ульяновское ремесленное.

Николай Воробьев. Ремесленное училище.

Николай Воробьев. Ремесленное училище.
Голод, а в училище и одевают, и кормят. Родня и спихнула. Отучился два года, возвращается к этим своим родственникам, а ему говорят: «Ты чего вернулся? Мы тебя вроде как вырастили. Профессия у тебя есть. Сам теперь как-нибудь». Ну и идет он по улице, чуть не плачет. В руках — подушка, ложка, кружка. Вышивку ему отдали. На черном — вазон с цветами. То ли от матери осталась, то ли дворянка, что за печкой жила, вышивала. Этого даже и дед не знал. Но вышивку хранил, и она и сейчас у нас на стене висит и не только в рамке, но и за стеклом, поскольку ветхая очень. Так вот, идет, а навстречу ему военный. «Ты что,— говорит, — какой невеселый?» Дед рассказывает. Ну и этот чужой человек, прохожий, даже и имени его не знаем, устраивает деда в училище связи. Так он и пошел по военной линии. А тут — Отечественная. И дед, конечно, на фронте. Но выжил — гепатит. Гепатит, и его отправляют санитарным поездом в Самару. А в Сызрани решают, что помер и вместе с другими умершими в пути, выгружают. Ну чтобы захоронить. А на станции мародерствовали. Тяжелая же уже была жизнь. Ну и нашла его среди трупов нянечка госпитальная. Думала, снять чего из одежды.
А он живой.
— Очнулся от того, что по лицу крысы бегают. И вот эта нянечка сладкой водичкой его и отпоила. Потом он еще долго в самарском госпитале лежал, и всю жизнь на диете — печень. Ни острого, ни соленого. Не пил. И, сколько его помню, не курил. В молодости-то, может, и покуривал с голодухи. Все курили тогда. А так — здоровый образ жизни. Моржевал до старости. Под Красноармейский спуск в прорубь бегал купаться. А до того, как уехать в Арзамас 16, в Самаре служил. Здесь и женился. Встретил родственницу дальнюю, та узнала, что парень холост, и познакомила с дочерью своей подруги. Дочка эта и стала моей бабушкой. Был у них период ухаживаний, конечно же — гуляли по городу. Но не одни. Бабушку сопровождали двоюродные братья. Знаменские. Борис и Андрей. Здоровенные такие парни. Андрей Андреевич преподавал потом у нас в политехе. Умер. Старший сын живет в Америке. А младший, Ленька, погиб. Художником был. Второго из бабушкиных братьев тоже уже нет. А работал хирургом тубдиспансера. И много жизней спас, больных туберкулезом оперируя. И вот они гуляли. Бабушка со своими братьями — впереди, дед — позади. Он стеснительный был. А бабушку люби-и-ил... Она умерла от рака. На 10 лет раньше деда. На первых рентген-аппаратах защита не ахти какая была. А в Арзамасе — 16 и без того обстановка в этом смысле неблагоприятная. У деда же тоже был рак. Рак кожи. Женились они, когда дед уже работал в Арзамасе 16. Взял на три дня увольнительную, приехал в Подбельск, и они расписались. Здание, где их расписывали, старенькое было, дед наклоняется бабушку целовать, а под ними пол проваливается. Так началась их семейная жизнь. А в Арзамасе-16 они прожили больше 30-ти лет. Последний раз дед ездил туда на 50-летие института. В 96-м, если не ошибаюсь. А мама — совсем недавно. На встречу выпускников. Она там школу окончила. И оба брата моих там родились. А в Самару семья вернулась в 90-е. И здоровье бабушки с дедушкой жить в Арзамасе 16 уже не позволяло, и для папы моего там работы не было. Его и не пускали долгое время туда. Притом, что и жена у него там, и двое детей... Такой был город.
Центр советского атомного проекта. А как они нашли друг друга? Ваши родители.
— В Адлере познакомились. На турбазе. Отец сам из Краснодара, куда его предки, артвинские армяне, бежали, спасаясь от геноцида. Сейчас Артвин — это территория Турции. А у предков отца там были виноградники, мельницы, торговлей они занимались. И в этой ветви у меня, между прочим, не только армяне, но и евреи. Байка есть, что какой-то из прадедов жену себе выкупил из персидского плена, и звали ту девушку Сара. А обосновались эти мои артвинские предки не в самом Краснодаре, а неподалеку — станица Усть-Лабинская (сейчас это город). Торговали зерном, мукой, потом мельницу купили. Но мой дед Мкртич (у нас его Митей звали) и сестра его Соня росли уже в большой нужде, поскольку росли сиротами. Отца их в 16-м году кто-то избил очень сильно, и он от этих побоев умер, мать умерла от тифа, дети росли сиротами, и дед совсем мальчиком начал работать. К чувячнику в ученики пошел. Но потом стал одним из руководителей Краснодарского сбербанка.
Ничего себе карьера. Хотя вполне себе для советских времен и нормальная.
— Ну он учился, конечно же. Умер, когда мне было шесть — диабет, но я очень хорошо его помню. Он был старше своей жены, моей бабки, на 18 лет, и это был очень занудный, въедливый человек и такой честности, что во время денежной реформы 61-го года (он уже в то время руководил Сбербанком), бабушка двое суток стояла в очереди, чтобы в этом самом банке обменять старые деньги на новые. Не прилипало никогда и ничего. Все, что они нажили — это квартира в Краснодаре, в доме банковских сотрудников. Как и деду по материнской линии, этому моему деду было 9, когда он стал сиротой. А его сестре Соне — 12. И дед выдал ее замуж — на заработанное мальчишкой-чувячником двоих невозможно было прокормить. Сшил сестре платье из мешка и выдал замуж.
И кто же взял ее, двенадцатилетнюю?
— Дядя Петя такой. В Краснодаре все, кто не друг семьи, то родня. И, скорей всего, дядя Петя этот был каким-то дальним родственником. И он, конечно, девчонку берег и до 15 не трогал. Ну все равно беременность была неудачной, и тетя Соня на всю жизнь осталась бесплодной. Дядя Петя умер, поскольку был много старше своей жены. Но перед его смертью они усыновили мальчика. И они его не новорожденным взяли, а лет, наверное, пяти — это было сразу после войны, и очень много было осиротевших детей, а то и просто брошенных. Он примерно одного возраста с моим отцом, но я его плоховато помню, потому что нас от него берегли. Нехороший мужик. Баба Соня уже слепая была, а он ее пенсию пропивал. Женат был не единожды. Жен бросал с детьми. А пил страшно. По пьянке и умер. И, слава Богу, потому что тетю Соню он мучил страшно. Она работала на фабрике. Матрасы что ли они там шили? Пекла, пока не ослепла, очень вкусные булочки и пироги. На кофе гадала. И мы детьми любили бывать в ее маленьком частном домике. Она замечательная была, добрая очень. И вот такая судьба... Вообще, у ее матери, прабабки моей, детей было пятеро. Но когда прабабка умерла, двоих в детский дом забрали — Владимира и Андрея. Владимир на фронте погиб. Андрей тоже воевал. Потерял глаз. Вместо потерянного у него был стеклянный, и меня это сильно пугало. Он по военной линии пошел, и его семья — это тоже тот еще интернационал! Сам он — армянин с примесью еврейской крови, и жена его, тетя Джемма, тоже армянка. Но старшая из дочерей вышла за белоруса. А младшая — за корейца. И мы постоянно в Краснодаре встречаемся. Летом.

Армянская ветвь древа.

Армянская ветвь древа Апетян
И в этой ветви вашей родни тоже все книгочеи?
— С армянской стороны не все такие фанатичные, как мой папа. То есть читают, конечно. Но он-то просто себя без книги не мыслит. Ну и для меня книга — это все. Читала всегда и всюду. С самого раннего детства. Даже и за едой, в результате чего много книжек попортила. А отец, он над книгами трясся. Переплетное дело освоил. И потому еще сумел собрать уникальную библиотеку. Не все же люди понимают ценность старой книги. Нет обложки, ну и выбросить. Или вон Апетяну отдать. В доме очень много книг, отцом переплетенных. Первые издания Джека Лондона, Конан Дойла, Марка Твена. Подписных много — Фейхтвангер, Ремарк, Хэмингуэй. Про советскую и российскую классику я уж не говорю — у нас вся. А бабушка с дедушкой, ну, которые, самарские, французскую классику предпочитали. Стендаль, Золя, Мопассан. Бабушка обожала романы-страдания вроде «Дамского счастья». Меня на этом воспитывали. Французская классика, английская — прабабка любила Диккенса. Сейчас читаю совсем другую литературу, поскольку у меня дети, а я читаю им обязательно на ночь. Читаю детскую фантастику, Ника Перумова, «Меч Куромори». Но и свои любимые детские книжки детям читаю. «Серебряные коньки», «Динку» Осеевой. У Осеевой же действие здесь происходит, на Волге. Учительские дачи. А мы живем неподалеку. На 9-й просеке. Дом мы с мужем там выстроили. А участок от прабабки достался. У нее там дача была. И мое школьное лето — это вот эта дача. А жили мы тогда, я говорила, на Старой Загоре. А училась я в 78-й школе, а спортом занималась в «Современнике». Ну и часто в районе железнодорожного вокзала бывала, у бабушки с дедушкой. А в студенческие годы, я пединститут окончила, подружка моя Саша Вохмянина...
Леонида Григорьевича дочка? (Вохмянин Л.Г., композитор,пианист; автор музыки гимна Самарской области — С.В.)
— Да, мы с ней вместе учились на филфаке. И она меня постоянно в Старую Самару вытаскивала. Мы с ней всю ее обходили. Хотя центр-то я знала. Детство у меня не только книжное было, но и театральное, музейное. В Самаре нет такого театра или музея, в которых бы я не была. И в Питере, кстати, тоже. Я же стройотрядовец. Но не на стройках работала, а на железной дороге. Проводницей. В Петербурге поезд стоял 8 часов, и на каждую такую стоянку у меня был свой музейный план. «Эрмитажа» в этих планах не было — там только в очереди тогда можно было 8 часов простоять. Но были расписаны все остальные музеи. Вот в этом я 2 часа трачу вот на этот зал. А в этом — два часа на этот. И еще вот в этот музей успеваю. Новый рейс — новое расписание. Таким образом просмотрела все. А четыре года назад поехала уже с детьми в Петербург и уже только ради Эрмитажа. А книги всю жизнь со мной.
И когда вы попали в «Метиду», вы попали домой?
— Я этот магазин знала со студенческих лет. Потому еще, что там работала моя подруга Инесса. Маленькая такая, строгий, в мелкую клетку костюм, коса толщиной в руку. И когда меня пригласили в «Метиду» на собеседование, единственное, что я сделала — это позвонила Инессе и спросила: «Как там начальство?»
Кожин (Б. А. Кожин, кинодокументалист, автор книги о Самаре и самарцах «Рассказывает Борис Кожин», — С.В.) говорит, владельцы — чУдные люди.
— И это правда. И очень жалко, что Армен (Мнацаканян А.Э., директор ООО «Метида», ныне — директор управляющей компании «Медгард», — С.В.) ушел. Вот честно: начальник-мечта. Такое это было удовольствие — работа с ним...

Вопросы задавала «Свежая газета. Культура»