Писательница Апрелева ее платья, дети, мужчины, дом

Самарская писательница Наталья Апрелева

Самая важная деталь в платье – женщина, которая его носит, уверял Ив Сен Лоран. Лоран дело знал, так что пусть вас не смущает, что самарская писательница Наталья Апрелева рассказывает про свои платья. Сначала – про платья, потом – про дом. Пусть вас это не смущает. Женщина, о чем бы она ни рассказывала, все равно рассказывает о себе. Ну так они устроены, женщины. Даже если писательницы.

«В детсаду одежда меня как-то совсем не занимала. А в школе... Ну какие там наряды? Форма, которую все ненавидели. Не знаю ни одной девочки, которой бы нравилось это ужасное коричневое платье. Ну и потом школьницей я себя не любила. Я была ребенком, который внушает родителям чувство глубокого удовлетворения – упитанная, крепенькая такая. Я была весёлая. Весёлая пользовалась у мальчиков популярностью – череда кавалеров. Но это не мешало мне считать себя толстой и не любить.

Моим идеалом в то время была Алиса Селезнёва из фильма «Гостья из будущего». А она, если помнишь, хрупкая девочка. У меня же в подростковом возрасте еще и прыщи полезли. Тут уж наряжайся – не наряжайся – один хрен. Так я думала. Но в старших классах, когда уже надо было на дискотеку ходить, таки схуднула до примиряющих меня с собою объемов и начала одеваться. Но это тоже, конечно, изврат-то, что мы тогда себе шили. Мы же одевались по «Бурде». Журнал немецких пенсионерок! Даже и вспоминать не хочется.

Я, к слову, сегодня на работе советовалась. Придут, сказала, брать интервью про главные платья моей жизни. «Расскажи, – предложили коллеги, – про свадебные. У тебя их минимум два было». Стала вспоминать первое – ноль эмоций. Может, потому, что маленькая ещё была. Я же рано вышла замуж. В 18 лет. А, может, потому что брак был неудачный. Но я его зачем-то хранила, это платье. Хранила, хранила, потом одной подруге дала в нем выйти замуж, другой, а потом Вика, дочка, сделала из него себе шляпу с вуалью.

Я это платье с рук покупала. У знакомой. Оно было из крученых немецких кружев, приталенное с юбкой широкой. В волосах у меня был цветок. На самом деле, уродство голимое. Да и сама я себе тогда опять уже не нравилась.

***

Первое платье, которое я полюбила и которое сыграло довольно серьезную роль в моей жизни , появилось, когда мне было 23 года. Мне 23, я устраиваюсь в рекламное агентство копирайтером. И кажусь себе взрослой женщиной – ребенок в садике, я сама зарабатываю деньги, сама их трачу. Выросла! Ну и шью платье. Опять же сама. Даже и выкройку безо всякой «Бурды» выстроила. Я ж в конце концов инженер-конструктор, пусть и по авиадвигателям.

Это было платье фасона «принцесса». Приталенное, цельнокройное, но при этом с пышной такой, до колена, юбкой. На дворе начало 90-х, с тряпками, как, впрочем, и со всем остальным, напряжённо, и поэтому тряпку я конфискую у бабушки. Эта моя бабушка, папина мама, была известной в Самаре портнихой. Вообще-то она клепальщица. На заводе авиационном работала. Клепала ИЛ-2. Но после войны вышла замуж и вышла хорошо. Дедушка был главным инженером треста «Волгосантехмонтаж». Большой начальник! И за границей работал. Так что жили они зажиточно, а жили на Прибрежной. Прибрежная, 10. Против цирка сталинка. Хороший дом! В квартире и горячая вода, и колонка, на случай, если горячую отключат. У дедушки и автомобиль был. «Волга». Знаешь, такая с оленями? ГАЗ 21. Бабушку на нём катал. Любил её безумно. И она крутила им, как хотела. И понятно, что нужды клепать самолеты у неё после замужества не было. Сделалась домохозяйкой, ну и шила, чтобы не заскучать. У нее была куча приятельниц – все ходили в её платьях. Прям в глазах стоит: большая такая кухня, две машинки швейные, старая «Зингер» и новая, тоже немецкая, «Веритас», и бабушка с приятельницей чего-то кроят.

***

Меня бабушка тоже, конечно, пыталась одеть. Но мне не нравилось. Я ж не одобряла себя, и мне казалось, что бабушкины платья делают меня ещё толще. Сама она одевалась прекрасно! Все считали её похожей на Марину Влади. И, действительно, некоторое сходство есть. К старости бабушка располнела – что-то гормональное, а в зрелости была хороша. В блондинку красилась, всегда на каблуках... Мама, невесткой молодой, её даже боялась – такая красавица.

Мама у меня тоже очень красивая, но из семьи попроще. В коммуналке жила. А тут переехала в начальственный дом – паркет ни паркет, плита ни плита, гарнитур ни гарнитур. А еще и хозяйка всего этого богатства – вылитая Влади.

Вот у этой нашей Влади я и экспроприировала кусок поплина. Плотная такая с отливом тряпочка. Темно-синяя в белый горох. Ну и состряпала себе платьице. На полноценные рукава не хватило, поэтому рукав был по локоть.

Я в ту пору Гвен Стефани увлекалась, а у нее был клип, где она кидается апельсинами. И на ней точно такое же платье! Она там ходит босиком, а между бровей у неё чёрная точка. И я себе такую же точку тушью нарисовала. И ходила на работу в синем платье с точкой и считала, что буквально Гвен Стефани. Я и паспорт пошла менять в таком виде. И казалась себе просто неотразимой. Белые как у Стефани же, гладко причёсанные волосы, синее платье в горох, точка между бровей. Иногда я даже ходила босой. Но в РОВД босой не рискнула. Приехала, получаю паспорт, у всех вот такие глаза. Как не побили, до сих пор удивляюсь. Ну и в этом самом платье я познакомилась со своим вторым мужем. Он меня полюбил в этом платье и часто его вспоминал. «Наташ, – говорил, – а где вот это твоё синее платье белый горох?».

А я даже и не знаю, где. Может, у мамы валяется. Мы ж со вторым постоянно переезжали.

***

Со вторым мужем мы постоянно переезжали, и я постоянно худела. Постоянно худела я, как ты теперь знаешь, с детства. Хотя на самом деле какой-то особенно толстой я, как сейчас понимаю, и в детстве не была. Ну это же, действительно, в голове. Иногда утром проснёшься и чувствуешь – жирная! Проснулась жирной, всё – день насмарку. Ну и худеешь. Кстати, как раз сегодня заключила с двумя коллегами пари, что cхуднем за полгода. Они сбросят по десять килограммов, я – пять. И, между прочим, с «Новой газетой» у меня связана одна очень смешная история, в которой как раз фигурирует платье.

Газете – 20 лет, намечается пышный праздник, я получаю приглашение как собственный корреспондент, и всё во мне ликует: в Москву, в Москву! Но надо же ещё и платье. Пышный праздник, и платье должно быть пышным. Ведь правда же? А у меня такого платья-то как раз и нет. И все знакомые начинают надо мной прикалываться. Типа, Наташа опять пойдет в секонд-хенд и купит какой-нибудь ерунды. И я думаю: а не пойду в секонд-хенд! Пойду в нормальный магазин. У меня же есть деньги! Я пойду в бутик и куплю себе такое платье, что все ахнут.

Для тусовок, на которые я обязана ходить по работе, у меня целый ряд специальных платьев. Они и тогда у меня были. Они все одной фирмы московской, все из плотного материала и одного кроя, который мне, я считаю, подходит. Узкий лиф и юбка – карандаш до колена. У меня таких платьев штук, может, пять. И ещё есть два, которые я купила в магазине белья. Шёлк с кружевами на лямках. Производитель, конечно, планировал, что это будут ночные сорочки, но у меня и они играют роль платьев. Куча фоток, где я в этих платьях. И почему нет? Красиво же!

Но тут, как понимаешь, был особенный случай. Тут даже не вечеринка, тут – вечер, где будет Михаил Сергеевич Горбачев, где будет Ксения Собчак... Федор Бондарчук, наконец! И я пошла по бутикам. Обошла их кучу, и было очень много смешных моментов, но в результате я купила платье... в секонд-хенде. Конечно – чёрное: «чёрный – твой цвет, и булыжник – твой камень». Ну и потом чёрный, он же худит. А это важно для тех, кто просыпается жирным. Но мало того, что платье было чёрное. Оно ещё было с железной молнией. При этом надпись на ярлычке гласила, что сделан этот шедевр во Франции. Ну а поскольку поиски платья были широко освещены прессой (я же статью написала), то на торжестве все подходили ко мне и говорили: «Так вот оно какое, это чёрное платье с железной молнией!».

***

Секонды, чтоб ты знала, обожаю. Любимый был, его уже нет несколько лет, в подвальчике на Cамарской. Угол Самарской и Вилоновской. Сейчас в секондах каждая вещь на плечиках и каждая оценена. А в этом магазине вещи лежали горой и их продавали на вес. И это было очень весело – копаться в этих кучах.

А хочешь ещё смешную историю? Хочешь? Тогда слушай. Много-много лет назад у меня случился мимолётный роман с одним человеком. Расстались мы как-то трагически, и в момент этого трагического расставания я решила, что надо себя развеселить и пошла в магазин за платьем.

Поскольку от трагизма расставания я похудела и стала такая хрупкая красавица, то подумала, что можно уже купить и белое. Ну и прихожу в магазин, в нормальный, не секонд, вижу платье и понимаю, что оно мне нравится. Оно белое, но все как бы заплетено чёрными розами. Чёрные, чёрные, чёрные и вдруг бац – одна красная! И – красный пояс! Правда, очень красивое платье. Просто вот офигенское. И я такая меряю, а оно мне везде как раз, а в груди тесно. А тут еще продавщица, собака, подходит и говорит: « К этому платью нужно иметь не только грудь, но и ноги». А оно и впрямь длинновато. Короче, я ещё больше расстроилась. А потом этот человек, с которым мы трагически расстались, женился. И когда я о свадьбе узнала, то, конечно же, полезла на его страницу в соцсетях... И что я там вижу? Я там вижу его невесту в том самом с розами платье!

Купила его как свадебное. И вот у неё ног хватило. И вообще оно на ней прекрасно смотрелось! Я еще подумала: гляди, как красиво...

***

Должна сказать тебе, что очень завидую людям, которые умеют хорошо одеваться. Бывает, дама так одета, что её рассматривать хочется. Здесь у неё шарфик, здесь у неё нитка каких-нибудь бус, на голове ещё фигня какая-нибудь! Я так не умею. А раз я так не умею, то у меня всё просто. Минимализм – мой стиль. И вот ты говоришь, что фотки у меня всегда зашибенные. Но это ведь не так. Просто я публикую удачные. А если вдруг кто-то другой неудачные выложит, звоню до тех пор, покуда не уберёт. Очень много фоток плохих. Я бездарная абсолютно модель! И не спорь – бездарная! Было же несколько опытов. Журнал «Собака» взял как-то интервью и пригласил на фотосессию. Профессиональные визажисты, фотографы... Но это был ужас какой-то. Я так себя там неловко чувствовала! Думала, как бы сбежать. В итоге, правда, ничего получилось. Но телевизионный опыт окончился полным моим поражением! Я же ещё пыталась передачку про книги делать на СКАТе. И вот это было ужасно – то, что потом в телевизоре появилось. Хотя перед съёмкой меня тоже профессионалы красили. И красили, и расчёсывали...

Кстати, о краске. Волосы красить, чтобы ты знала, я начала из протеста. Ну такими скучными мне казались мои русые! Пусть, думала, никаких волос, чем такие уродские! А сейчас с удовольствием вернула бы тот цвет. Смотрю на своих детей (у них волосы того же цвета) – краси-и-и-во. Я даже название придумала для этого цвета – славянский орех. Дочка собралась краситься, я говорю: «Вик, ты что?! У тебя редчайший цвет – славянский орех». Теперь всем хвастается: у меня волосы цвета славянского ореха.

Вообще, дети у меня получились замечательные. Хоть и росли, как трава. Ну мне просто некогда было их воспитывать. У меня то личная жизнь, то работа, то неизвестно что. Но зато детям моим ужасно повезло с субкультурой. И Вика моя успела и emo побывать, и готом. И неё и уши проколоты, и пупок, и губа. Причем губу она собственноручно прокалывала. А татуировок штук, наверное, шесть. Я была всего этого лишена. У меня и татуировки-то ни одной. Вот ни одной! И платья мои Вика, конечно, считает пережитком прошлого. Говорит: древнегреческий стиль. Она вообще к платьям равнодушна. Носит узкие джинсы, топ. Хотя несколько платьев у неё в гардеробе есть. И я их, признаюсь, тырю. А она туфли мои тырит – у нас с ней одна нога. А ещё – парфюм. Я сейчас Нину Ричи люблю. Хочешь, брызнись, если любишь сладкие. Я сладкие люблю.

***

А вот тут я живу. Вот в этом розовом доме. Максима Горького, 127. А напротив, видишь, кирпично-желто-оштукатуренный? Алексея Толстого, 128. Они по разным улицам, эти два дома, но составляют единый ансамбль постройки ХIХ века. Тот, что на Толстого, – это первая в Самаре паровая мельница. Мельник при ней еще и баню устроил. А в нашем доме этот мельник жил. Он снимал его у купца Журавлева, который отец Курлиной, меценат и выстроил психическую лечебницу на выселках.

В нашем доме мельник занимал два этажа. А он и был в два этажа, этот дом. Еще три уже при советской власти надстроили. В 54-м. И если смотреть на дом с Максима Горького, то видно, что три первых этажа – они с такими архитектурными излишествами небольшими. А два последних безо всяких излишеств. Но стены тоже толстые. Сантиметров 80, наверное. Очень теплый дом! Потолки высокие: 3,20 или 3,50. И соседка снизу, парикмахерша, комнату свою двухуровневой сделала. Там же коммуналка, под нами. У парикмахерши – комната. И внизу парикмахерша стрижет, а наверху спит. Все удобства, короче.

Тут вообще куча коммуналок. Напротив нас – две коммуналки. И над нами. Буржуи тут мы и еще на 4-м этаже два буржуина. Ну и на втором – самый главный буржуин. Половина второго этажа – его. И даже есть дореволюционный камин – предмет особой классовой ненависти.

В моей квартире в свое время тоже, между прочим, была коммуналка. Но когда я ее нашла, она уже была изолированная. Большая – 96 метров. Как раз такая, какую мы с бывшим мужем искали. Ну, конечно, искала я, а он, как обычно, плевал в потолок. А большую искали потому, что у нас была «двушка», и дети, мальчик и девочка, жили в одной комнате и все время дрались из-за жилплощади. Ну, мы и искали, чтоб их расселить, а жили на Хлебной площади.

***

Вообще, моя Самара – это Старый город. Снимали поначалу «хрущевку» на Победе, но это была экзотика. Я прям хвасталась всем: «На Безымянке живу!» Как будто не знай куда уехала. Два года жили, но все равно плохо знаю район. Запросто могу заблудиться. А в Старом городе все с какими-то историями связано.

Я родилась на Самарской, 179. За Домжуром особнячок. Северный модерн. Федор Засухин построил по проекту Зеленко. Его снести хотят, этот дом, но за него бьются. Те, кто живет там сейчас. Из моих в этом доме уже не живет никто. А жили долго. С 16-го года. Прабабушка первой туда вселилась. С мужем-железнодорожником. У нас даже есть ордер, подписанный городской управой, с «ятями» и гербами.

Обожаю дома с историей! Ну и когда решили расширяться, жилье искала только в старой Самаре. Кучу «сталинок» пересмотрела! Помню, приехали с мамой вот в эту, которая к Дому офицеров примыкает, генеральской ее раньше звали. А там цена была какая-то ну очень невысокая. «Что же такая цена? Такой хороший дом, а цена невысокая?» Заходим – в подъезде гарью пахнет. Мы такие идем, чух-чух, риелторша впереди и говорит: «Вы не беспокойтесь, тут был совсем небольшой пожар». Открывает в квартиру дверь, а там, прям, черное все! И потолок, и стены. И висит густой такой запах, какие на пожарах бывают. «Конечно, – говорит риелторша, – требуется небольшой ремонт». Мы бегом оттуда.

А другая, тоже очень смешная квартира, находилась за институтом культуры, что против памятника Чапаеву. Немного левее, буквально метрах в 30, – старый дом. Там была коммуналка. Ее продавали, чтоб людей расселить. Ну и заводят в одну из комнат, а полы в ней разобраны: нет никакого пола, а есть балки старинные, и нужно по балками идти, словно по мостику. И я иду, балансирую, буквально за воздух зубами держусь, сейчас, думаю, грохнусь, а человек, который квартиру показывал, бодро так говорит: «Обратите внимание, какие перекрытия. Они же звенят! Как новенькие!»

Соседи – такие колоритные типажи. А кухня какая! Метров 30, наверное, в два огромных окна. Очень красивая кухня, и вид на площадь Куйбышева красивый, и штук восемь (квартира же коммунальная) абсолютно загаженных плит! Пельмени прилипшие, в копоти всё...

***

Короче, долго я по всяким таким квартирам ходила. Ходила-ходила, искала-искала, бац – объявление: Горького, 127. Прихожу... Это было 10 лет назад. И тогда буржуинов еще никаких не было, а все жили коммунами. И дом был очень запущенный. Дверь в подъезд не открывалась, темно-зеленые стены в мрачных граффити, лестница метлахской плиткой выложена, но в жуткой грязи; шприцы валяются, собаки брешут...

Сейчас-то порядок: стены светлые, новая дверь c домофоном. А тогда... Поднимаюсь на третий этаж и думаю: «Господи, гетто! И чего же мне не везет-то так!» Но заходим в квартиру, а в окнах – Волга! Квартира же окнами на две стороны. И в одни, те, что во двор выходят, – бывшая мельница. А в другие – Волга! А тут еще пол в роскошном паркете! А в ванной – окно! И я уже вижу, где у меня будет зал, где спальня с тяжелыми портьерами, где детские; где муж разместит коллекцию немецких красок, а где я – стеллажи с книжками. Я все это отчетливо вижу и понимаю, что буду за эту квартиру бороться, если вдруг что-то пойдет не так.

И ведь в самом деле пришлось бороться. Нет, задаток мы отдали сразу. Но хозяева говорят, буквально в ночь перед сделкой, что им предлагают за эту квартиру больше на полмиллиона. Полмиллиона! А у нас и копейки-то нет сверх того. Я – в панике, спас тогдашний работодатель. Ссуду дал. Прям отсчитал полмиллиона и дал. Без процентов. Ну и 5 января мы сюда въехали. И 5-го же января начали делать ремонт. И очень быстро сделали. За месяц. Надо же было детей от мамы забирать.

***

Они сначала куксились, дети. На прежнем месте двор был хороший, закрытый, охраняемый, и они могли там одни гулять. А здесь я их одних не пускала – маленькие же еще были. Сейчас большие и домом своим гордятся. Говорят, все приятели им завидуют. Особенно те, что на Металлурге живут.

Ну а муж как-то не прижился. Да и сделку чуть не сорвал. Мы уже в регпалату с деньгами ехали – взялся документы листать. А в документах паспорт дома, и написано, что это памятник архитектуры, построенный до 1917 года. «Что это?! До какого 17-го?! Какой-такой памятник?! Разворачиваемся – едем обратно!» Ну и не прижился. А для меня – лучшего места нет. Я себя здесь как в окопе чувствую. Какие бы неприятности ни сваливались – приду, сяду за вот этот вот стол, который кроме компьютера вмещает кучу абсолютно ненужных на кухне вещей, и мне становится лучше. Кажется, что здесь, в этой большой теплой квартире, за этим большим овальным букового дерева столом, меня никто-никто не достанет. Всё: я – в домике!

У меня тут жизнь изменилась, если вдуматься. Я инженер-механик по образованию и должна была работать на заводе Фрунзе, выпускать авиационные и космические двигатели. Но завод тогда стоял практически, и я пошла в копирайтеры. Рекламные тексты писала. А тут написала книжку. И еще одну. И еще. И журналистикой, о которой со школы мечтала, занялась, когда мы здесь поселились.

***

Хорошо, конечно, иногда уехать в другой город. Но так, чтобы потом вернуться. И непременно сюда, в этот дом.

Я больше скажу: мы с домом с этим просто не могли разминуться. Он давно кружил возле меня. Как теперь выясняется, множество известных мне лично людей в нем в разные годы жили. Одноклассница подруги, начальник приятельницы, любовница коллеги, бухгалтер знакомого...

А какие у меня соседи чудесные! Вот, например, этажом выше живет сын прежних владельцев нашей квартиры. У него жена, двое детей, они их родили дома. Маленькие детки, забавные. Очень смешной сосед у нас на втором этаже. Он был без работы, выпить любил. Короче, жил такой жизнью веселой. Коммунальные службы отрезали ему воду, газовую трубу ему запаяли, лишили электричества. Он, можно сказать, при лучине жил. Воду брал в подвале – его пускали туда. А канализация у него действовала – тогда еще не научились канализационные трубы заваривать.

Ну и как-то раз сидим по своим квартирам, а лестничную клетку начинает заволакивать густой такой дым. А мы же все страшно боимся пожара: перекрытия-то в доме деревянные. И начинаем бегать по подъезду и во все звонки звонить. Всех соседей обзвонили – один этот парень остался. Звонок у него не работает. Стали стучать. Стучим, стучим – не отпирает! Десять минут всем подъездом стучали, орали, наконец распахнулась дверь, и он такой в клубах дыма стоит, улыбается. «Что случилось?!!» – «Да ничё. Старую шубу решил сжечь. В ванной».

Нет, я обожаю наш дом!»

Записала