Вячеслав Барышевский и его Самара

Вячеслав Барышевский

Он более полувека жил в нашем городе. Здесь родился и вырос. С 2012-го — петербуржец и говорит, что Петербург очень близок ему по духу. Но душа осталась в Самаре. Он до сих пор не подписан на портал «Фонтанка.ру», зато самарские новости читает регулярно. Вячеслав Барышевский и Самара, с которой он не расстался.

Управленческий

Нет, я не с Красной Глинки. Я с Управленческого. Из поселка удивительной судьбы.

Там планировали делать металлоконструкции для строительства ГЭС. Но в 46-м всё изменилось. После грандиозной подготовки туда привезли почти две тысячи немцев. Инженеров, техников, высококвалифицированных рабочих. И немцы стали учить русских парней, в числе которых был и мой отец, строить авиационные моторы так, как это умели делать только в Германии.

Немецкие и советские специалисты Опытного завода № 2. Управленческий, 1951 г.

Немецкие и советские специалисты Опытного завода № 2. Управленческий, 1951 г.

Когда я родился, а я 60-го года, ни одного немца в Управленческом уже не было. Но у некоторых из них с моими родителями сохранились добрые связи и, когда я рос, мне из ГДР присылали журнальчики детские. А когда сам в начале 90-х стал ездить в Германию, разыскал этих наших немцев и их детей, что выросли на берегу Волги. А в 96-м организовывал их первый большой приезд в Самару. Потом сопровождал в круизе до Москвы. И если б вы слышали, с какой теплотой они вспоминают об Управленческом...

Встречался я с ними и позже. Всякий раз, когда приезжал в Германию. Они же там собираются ежегодно — немцы Управленческого. В основном уже, конечно, дети специалистов — столько лет прошло. Но их там много. Тех, кто на Управленческом родился. Или приехал совсем маленьким и на Управленческом вырос.

Где дети немецких специалистов учились? На Управленческом и учились. Начинали в специально открытой для них школе, а в старших классах — уже в 27-й, которую и я впоследствии окончил.

Между прочим, во время войны в здании 27-й готовили морских радистов. А на территории 161-й — десантников. 1-е парашютное училище, которое потом станет Рязанским высшим военным училищем.

Директором же немецкой школы тоже был военный. Бывший военный. Господин Найговзен. Фронтовик, после победы работал в комендатуре Берлина, а потом приехал на Управленческий. В школе преподавали несколько русских учителей и жены немецких специалистов. Да и сами специалисты преподавали.

Учились дети в две смены, и сначала учебники у них были на немецком языке. Русские учебники, один в один переведенные на немецкий. А с пятого класса немецкие дети учились уже вместе с нашими ребятами, и некоторые, кончив школу в наши же вузы и поступали.

Ну, например, Ульрих Баке. В городе Халле сейчас живет. Знаменитый профессор, биолог. Учился в Куйбышевском пединституте. Или Хельга Крёнке, выдающийся кардиолог. Окончила 27-ю школу и поступила в Куйбышевский мединститут. Отличницей была, общественницей. Жила в тюрьме. На Арцыбушевской. Там же до революции тюрьма была. А при советской власти — общежитие мединститута, и Хельга жила в самой почетной комнате, которая при царизме была тюремной камерой, где отбывал срок Валериан Владимирович Куйбышев. И, когда в 96-м, я готовил первый приезд немцев в Самару, Хельга попросила найти кого-нибудь из сокурсников. И я нашел. Даму, которая будучи студенткой, представляла в этой почетной интернациональной комнате русскую нацию. Хотя этнически тоже была немкой. Поволжской немкой. Мария Вибе. И они встретились. Слезы, объятия... Мы на Управленческий поехали, а они рванули на Арцыбушевскую. В этой своей комнате решили побывать. Вспомнить, всплакнуть...

Отец

Управленческий моего детства — это своего рода академгородок. Удивительная совершенно атмосфера. Атмосфера абсолютного братства.

Мы жили в большом четырехэтажном доме, который буквой «г» стоит в самом центре поселка. Там, где книжный магазин. И я прекрасно помню, как в праздники мы с 4-го этажа тащили стол на улицу. И соседи выносили столы. И из этих столов выстраивался один очень длинный, его накрывали, и за ним собирался весь двор. И на похороны, проститься с человеком, выходил весь поселок.

Это была семья. Одна большая семья, которая, кстати, очень много почерпнула от немцев. Любовь к порядку, чистоте, ответственность, пунктуальность, умение работать и интересно отдыхать. И, думаю, не случапйно одна из самых первых самарских команд КВН родилась именно здесь. А про наших в «Что? Где? Когда?» спросите Ольгу Деркач. Тоже с Управленческого. Мы с ней в одном доме жили.

А моя бабушка жила в одном доме с Кузнецовым. Бабушка жила на 4 этаже, а Николай Дмитриевич на 3-м. С его сыном, Колей, я не очень общался. Он года на три меня старше, а в детстве это имеет значение. А вот с внуком общался, и видел, как они живут.

В шесть утра Николай Дмитриевич убегал на завод. По тропинке, что вела к, так называемой, «маленькой проходной». И где-то часов в 12 ночи возвращался. Мы с ребятами часто сидели в это время во дворе, и он нас обязательно приветствовал.

Он был великий организатор. И тонко чувствовал то, что предлагают другие. Перспективы улавливал мгновенно и очень грамотно направлял дело. Абсолютный гений в этом плане. Абсолютный.

С отцом.

С отцом.

Чем занимался мой отец? Владилен Александрович Барышевский занимался комплектацией двигателей. Уже изготовлены все узлы, и отец их собирает. Как пазл. И он настолько хорошо это делал, что Туполев попросил изготовить макет двигателя, который собрал мой отец. Макет изготовили, Туполев поставил его у себя на рабочем столе и говорил, что никогда еще не видел двигателя такой технической красоты. Такой элегантности.

Вообще, они все были примерно одного, высочайшего, класса специалисты, мой отец и его товарищи по ОКБ. И одного примерно возраста. Все они были совсем тогда молодые и были очень дружны. Вместе работали, на огороды вместе ездили. Сажали картошку, морковку, лук... Вместе занимались спортом, отдыхали, чудили...

Как-то пятерым из них, отцу моему в том числе, присудили очередную премию. Министерскую. И за ней надо было ехать в Москву. И они поехали. Все пятеро. А премия была... боюсь соврать по сумме... Но это были крупные по тем временам деньги. Каждый должен был получить больше месячного оклада. Ну, скажем, тысячу они получили. По двести рублей на брата.

Возвращаться должны были следующим вечером, а день отъезда планировали посвятить московским магазинам — жены надавали заданий. Ну а, получив премию, решили, естественно, обмыть. И — в ресторан «Ангара» на Новом Арбате.

Уселись, подходит официант: «Что бы хотели?» — «А что у вас есть?» — Нам бы чего покруче, мы премию отмечаем». — «Если покруче, то могу предложить лебедя запеченного. Хотите?» — «Ничего себе! Хотим!» — «А вам, — интересуется официант, — с выносом или не с выносом?» Они говорят: «А с выносом это как?» — Он: «Ну чтобы подали красиво». — «Ну конечно, с выносом. У нас такое событие».

Как выглядел вынос. Ансамбль замолкает, и в микрофон говорят: «А теперь для наших друзей из солнечной Самары — фирменное блюдо «Лебедь с выносом!» Гаснет свет, начинает звучать соответствующая торжественности момента музыка, и первыми выходят официанты с канделябрами. Следом идет шеф-повар, за ним несут блюдо, на котором тот самый лебедь. Он весь в перьях. Но если перья чуть отодвинуть, лебедь там запеченный.

Слопали они этого лебедя и... Совершенно верно. Ровно всю премию за него и отдали. Все пятеро. Ну а когда вернулись, жены им, разумеется, устроили головомойку. А вся Управа над ними потешалась. Над тем, как классно мужики съездили в Москву за премией.

Но это так, юмористическое отступление. А если серьезно, то все они остались в истории. Остались благодаря своей работе. Достижениям, без которых отечественную авиацию и космонавтику сложно представить.

Дед

Да, Александр Корнеевич Барышевский — это мой дед. Корреспондент ТАСС по Поволжью, совершенно верно. Один из двух журналистов, которых на открытие ГЭС пустили. Гагарина после полета встречал. Телеграфное агентство Советского Союза! О чем речь.

Но дед был не только корреспондентом ТАСС. Он еще и руководил кружком пропагандистов самарской парторганизации писателей и журналистов. И в этот кружок входили все самые крутые партийцы цеха, включая Самуила Эйдлина.

А судьба у дедушки довольно интересная. Он родился в Кизляре. И отец мой родился в Кизляре. Бабушка моя, Надежда Владимировна, москвичка. Вместе со своим папой приехала однажды в Кизляр и познакомилась с Шуркой, как она деда звала. С Шуркой, который участвовал в Гражданской войне в качестве санитара,потом работал в финотделе, был режиссером рабочего театра... А потом его позвали в райком комсомола инструктором, дали револьвер и сказали: «Будешь ездить по горным селам Дагестана и уговаривать молодежь вступать в комсомол». И вот он с этим револьвером ездил по этим самым селам. А потом в Кизляре создали газету, которая называлась красиво — «Красный землероб».

Создать-то создали, да у редактора случился туберкулез, и его отправили на месяц-другой на курорт поправлять здоровье. А газета как без редактора? Огляделись и говорят: «Шурка, ты среди нас самый грамотный. Ты даже в народном училище учился, а не только в церковно-приходской школе. Иди-ка, будешь пока за редактора». И дед пошел. А когда настоящий редактор вернулся, ему говорят: «Знаешь, а паренек-то справляется. Так что давай-ка ты на повышение, а паренек пусть дальше трудится на редакторском посту».

Газета «Красный землероб» и ее юный редактор

Газета «Красный землероб» и ее юный редактор

Так дед мой пришел в журналистику. 22 года ему было. А потом и у него случился туберкулез со всеми сопутствующими «удовольствиями». Лечился, а в 32-м году его перевели редактором в газету станицы Тимашевской, а оттуда уже забрали в ТАСС.

И он неплохо работал, давал интересные материалы, кочуя в качестве корреспондента по стране. Жил в частности в городе Молотов, который теперь снова Пермь. В гостинице «Центральной», на третьем этаже, как поднимешься — направо. Я ездил туда по своим делам и зашел в гостиницу посмотреть, где семья моего деда жила.

Ну а когда присоединили Прибалтику в 39-м году, деду сказали: «Либо ты в Таллин поедешь. Либо — в Барнаул». И что уж деда подвигло, не знаю, но он сказал: «Еду в Барнаул». Потому, собственно, жив и остался. Шел уже 41-й, через пару недель фашисты были в Таллине, и деда бы уж точно расстреляли, поскольку фигура заметная.

А в Самаре они оказались благодаря моему отцу. Отец кончил школу и решил поступать в авиационный институт. Рассматривался московский, харьковский и куйбышевский. Выбрал куйбышевский. Поступил. А тут возникла вакансия корреспондента ТАСС по Поволжью, и дед с бабушкой тоже — сюда.

Деду было семьдесят четыре, когда он вышел на пенсию и перебрался на Управленческий, поближе к сыну и внуку. Ну а когда 23 февраля 1981 года открылся XXVI съезд партии... У меня где-то даже книжка есть материалов этого съезда, потому что памятным оказался...

Февраль 81-го. Открывается съезд, и на следующий день дед едет на посвященное съезду торжественное собрание, которое проходило в обкоме — он был членом обкома.

Приехал, почувствовал себя плохо — кололо сердце. Написал записочку в президиум: «Прошу отпустить меня по состоянию здоровья с партийного собрания». В президиуме дождались паузы, зачитали эту записку, проголосовали. Большинство было не против. И деда отпустили. И он от здания обкома добрался до железнодорожного вокзала. До автобусной остановки. Ждал полтинника. Подошел первый. Дед решил ехать на первом. Но упал. Прямо возле автобусных дверей. И умер. А все через него перешагнули, сели в автобус и уехали. А он лежит. И никому дела нет. Ну пьяницы, они же так выглядят — добротное пальто, белая рубашка, галстук, портфель.

Шли два студента. Вот эти два студента, немцы по образованию, как потом выяснилось, к деду и подошли. Вяли под руки и потащили в поликлинику железнодорожную. Притащили, а он же уже мертвый. «Если бы пораньше вы его принесли. Сразу, как упал. Мы бы его реанимировали», — сказали в поликлинике, — «А сейчас поздно».

Так закончил дни дедушка мой, Александр Корнеевич Барышевский.

По линии мамы

По линии мамы я из каких? Из рузаевских. Моя мама, Лидия Ивановна, в Рузаевке родилась. Ее мама была домохозяйка. А папа был старшим телеграфистом станции Рузаевка. Должность серьезная, потому что узловая станция Рузаевка — это вам не комар чихнул. И, конечно, в 37-м его забрали.

В 37-м забрали, а в 40-м выпустили. При этом никакого суда. Даже и никакая тройка не заседала. Он под следствием все эти годы провел. Никакого суда, и перед ним не извинились, не объяснили ему ничего. Просто сказали: «С вещами — на выход» и — «Давай, иди отсюда».

А проходил он, между прочим, по 58-й статье. Закон же есть. «Закон природы». Чем дольше человек сидит, тем больше на него навешивается. И вот он сидит, сидит, и в деле уже «сговор» появляется, появляется «группа лиц»... И вдруг говорят — «Давай, иди отсюда».

И он вернулся домой. А тут — война. Ивана Михайловича Горина мобилизуют, неделю учат стрелять, залазить на танк и слазить с танка — они танковый десант. Неделю учат, а потом грузят в эшелон вместе с этими самыми танками и везут в сторону фронта. Где-то в районе Смоленска поезд останавливается и — приказ: «Пилите деревья, тащите бревна, здесь с платформ танки будем сгружать».

И они начинают пилить и таскать, а тут — вражеская авиация. И моего деда убивает осколком. Ну так бабушке потом, уже после войны, дедов сослуживец рассказал. Они с Иваном друг другу слово дали: если что случится, семью друга разыскать и рассказать всё. Ну он и разыскал. И рассказал. «Своими, — говорил, — глазами видел. Осколок. В спину. И Ваня упал. Посмотрели — мёртвый».

А дело было в первые дни войны. Учет никакой, и деда записывают как без вести пропавшего. А что такое без вести пропавший? Кстати, а уж не в плену ли он? А, может, он вообще перебежчик?

Короче говоря, жены без вести пропавших вдовами погибших не считались и соответственно пенсии по потере кормильца не получали. И вот моя бабушка остается с двумя дочками, но безо всякой профессии и каких-либо средств к существованию. И моет полы. Где только можно. А ночами шьет на соседок. Так и вырастила дочерей. Уже в Куйбышеве. Они же в Куйбышев переехали. Сразу, как только стало ясно, что никакой пенсии не будет. Куйбышев — город большой, работу легче найти, чем в Рузаевке. И переехали. Девчонки школу окончили, в авиационный техникум учиться пошли...

Проходят годы. Открываются военные архивы. Я в эти архивы лезу и узнаю, что Иван Михайлович Горин аж до 43-го года вполне даже воевал. И был сержантом. И погиб. Но в бою. И в другом, как понимаете, месте. И даже указано, где похоронен. А в том налете он был ранен. Ранен, а не убит. И, наверняка, писал в Рузаевку. Но семья-то была уже в Куйбышеве.

Вот и все, что я знаю об этой своей линии. Знаю, что дед сидел и погиб на фронте в 43-м году. Знаю, что жили они в Рузаевке. Что русские, а жили среди мордвы. Что одна прабабка была гувернанткой у какого-то местного помещика. Все. А вот из истории папиного рода мне известно куда больше подробностей. Рассказать? Ну если интересно.

Поляк

Жил-был поляк по имени Адам Борисчевский. Жил он в Польше. Под Варшавой. И очень не любил русского царя. А надо сказать, что русские цари Польшу обижали. Русский язык насаждали, как Екатерина картошку. Даже на улице запрещали на родном языке разговаривать, и Адам все время бурчал. Не сдержан был на язык. И уж не знаю, было ли там что большее, наверное, было, потому как сослали его. В Черниговскую губернию. А там — деревня (она и по сей день существует), где жило очень много людей с фамилией Борышевский. Адама отправляют в эту деревню, и он там становится Боришевским.

Но поскольку и там не умолкает, и там не успокаивается, ну вот такой вот он шебутной, его оправляют... Куда при царизме отправляли, если не в Сибирь? Правильно, на Кавказ.

И вот приезжает маленький поляк на Кавказ, а там его встречают терские казаки. Трудно представить что-то более антагонистичное, чем казаки и поляк. И они призывают его и говорят: «Ну, чо делать умеешь? Толку от тебя, мелкого, поди, никакого». Он говорит: «А я портной». Они говорят: «А вот портной-то нам как раз и нужен. А жена- то у тебя есть?» Он говорит: «Холост я». — «Ну нет, без жены ты тут сдохнешь», — говорят Адаму казаки и выдают ему жену. Казачку. Буквально выдают. Анна ее звали.

Супруги Боришевские

Супруги Боришевские

И вот этот Адам Борисчевский, который в России стал Боришевским, начинает на Кавказе жить и становится самым модным портным в Чечено-Ингушетии, Дагестане и окрестностях. Шьет черкески с газырями и всякое такое.

У него рождается сын Корней Адамович и продолжает дело отца. И у Корнея Адамовича портняцкое дело спорится. Он строит дом в Кизляре и производит на свет аж трех сыновей — Алексея Корнеевича, Константина Корнеевича и Александра Корнеевича. Алексей и Константин портняжье ремесло бросают и начинают обувь шить. А дед мой непутевый и вовсе пошел... По гуманитарной части, да.

Из братьев деда я ни одного не застал. Но какие-то эпизоды из их жизни мне рассказывали. Ну, например.

Когда мне было 13 лет, поехали мы с дедом в Кизляр — памятники он хотел на могилах своих родителей поставить. Остановились в доме, где родители деда жили, а теперь жила одна из родственниц. Старый дом, а под домом — курятник. Ну мне же 13 лет, мне же надо туда залезть, что сделать было, замечу, довольно непросто. Но мне же надо — залез. Схватился за единственную незагаженную курами балку и нащупал чего-то. Вытаскиваю — нагайка. Несу деду. Он говорит: «Ты смотри, Лешка — подлец, так и не выкинул!» И рассказывает историю этой нагайки.

Прадед на том самом крыльце.

Прадед на том самом крыльце.

Революция. Буза всяческая — казаки защищают царизм. А братья моего деда, сапожники нищие, «ремесленники без мотора», как мелких ремесленников тогда называли, естественно, за революцию, за «поделить по справедливости». И с казаками вступают в конфликт. А те их нагайками охаживают от души. Но вот этот дедов брат, Алексей, взял и схватился за хвост нагайки, которой его хотели в очередной раз ударить. Пытался казака свалить, а выдернул из рук его нагайку. Она ж на петле. Петлю надевают на руку — не выдернешь. А казак не надел. И нагайка оказалась в руках сапожника польских кровей. И сапожник — деру. Примчался домой, рассказывает, какой молодец, а отец ему: «Сей же секунд в арык!» Там арыки неглубокие по всему городу. «В арык! Чтоб духу ее в доме не было! Найдут — каторга!»

А как же. Конечно — каторга. Оружие отнять у государева человека. Но Лешка не выкинул. А полез под дом и среди кур спрятал. А я через полвека нашел. Забрать, конечно, хотел, но забыл. Мальчишка, в голове-ветер.

Костел? Ну это тоже с моим дедом интересным образом связано.

Костел

Я говорил, что дед был руководителем кружка пропагандистов областной партийной организации писателей и журналистов. Был членом обкома, корреспондентом ТАСС. Весьма заметная в местной партийной организации фигура. Но почему-то каждое воскресенье, именно воскресенье, часам к десяти утра (мне еще хотелось поспать) мы с ним шли из его квартиры на углу улиц Льва Толстого и Молодогвардейской в краеведческий музей. Вот каждое воскресенье. К десяти утра.

Мы приходили в краеведческий музей, а он тогда был в костеле, и дед поднимался на второй этаж к директору. И пропадал там на некоторое время. А я был абсолютно свободен в своих действиях и перемещениях. Я мог трогать любые экспонаты музейные; взвешивать в руках зуб мамонта, и даже, по большому секрету, снимать булаву — она висела не очень высоко. Когда дед возвращался, мы садились на, опять же запрещенную для всех остальных, козетку, сидели некоторое время, а потом шли домой.

Вот, видимо, именно эти походы меня сформировали как будущего католика, скажу я с улыбкой. А если серьезно то, повзрослев, я много думал над этими нашими визитами в костел.

Католику положено каждое воскресенье приходить в храм и участвовать в Святой мессе. Но что деду, партийцу, было там делать каждое воскресенье? Что его-то туда влекло? Подозреваю, что польские корни. Видимо, католицизм предков все-таки где-то в нем жил.

Ну а что касается моих собственных взаимоотношений с церковью, то скажу, что интересоваться религией я начал еще школьником. Пытался что-то читать. Но кроме «Библии для верующих и неверующих» Емельяна Ярославского и «Забавного евангелия» Лео Таксиля ни дома, ни в библиотеке ничего не было. Так что читал вот это. Но поскольку был советским человеком, то уже школьником умел читать между строк. Это всеми освоено было неплохо. И я освоил. И все эти издевки «Забавной Библии», все ее комментарии меня мало интересовали. Меня интересовала матчасть, так сказать.

А потом Юрка Котельников, мой дружок, нашел на чердаке своей бабушки и подарил мне фолиант «Житие господа нашего Иисуса Христа. Книга для чтения в семье и школе», выпущенный в Санкт-Петербурге в 1900-м году. Там немножечко страниц не хватает. Но издание роскошное. С иллюстрациями Доре. Вот эта книга, и сейчас передо мной на столе.

Короче говоря, меня это влекло. С некоего момента с невероятной силой. По одной простой причине. Я однажды умер. И если для кого-то вопрос существования души — это вопрос веры, то для меня это не вопрос веры. Я это знаю. Я умер и наблюдал, как меня реанимировали. И когда описывал медсестрам реанимацию и то, что происходило за пределами реанимационной, они поражались. Они говорили: «Ты не мог этого видеть». Но я видел.

К католицизму, впрочем, пришел не сразу. Я ещё в советские времена заходил иногда в Православную церковь. Друзей своих туда таскал периодически, хотя они такие походы всерьёз не воспринимали. Когда начались волонтерские проекты (В. Барышевский — основатель Самарской городской общественной организации международного гуманитарного сотрудничества «Единый мир», — С.В.), с лютеранами близко сошелся. Волонтеры наши во время летних лагерей жили и работали в Кирхе. А первый пастор, Фридрих Демке, просто другом моим стал. И думая о воцерковлении, я рассматривал и православие, и лютеранство, и католицизм. Католицизм оказался ближе. И когда мне было уже много лет, 40 с лишним, я с полным пониманием того, что делаю, крестился и стал прихожанином католического храма. Ну а потом так сложились обстоятельства, что начал на общественных началах заниматься частью дел прихода. Рядом с настоятелем были молодые священники, но в какой-то момент он остался один, а был уже стар и болен... Короче говоря, организационно-хозяйственные дела храма мне временно пришлось взять на себя. Университет для пожилых организовал, начинал реставрацию, а после того, как работы были окончены, вместе с волонтерами «Единого мира» приводил помещения храма в порядок...

«Единый мир»

Когда появился «Единый мир»? В начале 90-х. И это было, наверное, самое первое в России НКО — минюст на нас в плане документации тренировался.

22 года я эту организацию возглавлял, и все 22 года на счету не было ни копейки. Как и сейчас. «Единый мир» ведь по-прежнему работает. И по-прежнему на энтузиазме.

Мало кто верил, что такое возможно. Но оказалось — вполне. Сотни молодых европейцев побывали в Самаре. Многие сотни. И не туристами! Они работали здесь на общественных началах. И это не прошло бесследно. Ни для них, ни для нас.

Вы были в Лейпциге? Побывайте и расскажите, что русские плохие. Вас засмеют просто-напросто. Половина Лейпцига побывала в Самаре. И в качестве волонтёров, и в процессе альтернативной службы, и в летних лагерях.

Очень много немцы помогали самарским семьям с детьми инвалидами. Делали работу по дому, участвовали в оснащении реабилитационного центра. Нам удалось организовывать семинар для педагогов Самарской области, посвященный проблеме реабилитации и адаптации детей-инвалидов. Большой, многодневный семинар, на которые приезжал, например, профессор Гунар Зенф, выдающийся немецкий учёный, занимающийся проблемами реабилитации посредством движения и спорта; приезжал известный специалист по ранней диагностике Христиан Айхенфельд, методист и музыкальный терапевт Габриеле Йеше. А потом несколько самарских педагогов, работавших в нашем проекте, ездили на стажировку в Германию. И им эта поездка не стоила ни копейки.

А знаете ли вы, что в 90-е, в нелегкие для России 90-е, немцы не только медицинское оборудование и материалы в клиническую больницу везли, но и в немецких церквях за благополучие Самары молились? А всё потому, что благодаря «Единому миру» немецкая молодежь узнала: в России есть не только Москва и Петербург, но ещё и такой город как Самара. Приехала домой и рассказала про него.

А когда я в очередной раз был в Германии, меня пригласили на MDR, это такое крупное радио, и я там вел часовую передачу, в которой рассказывал немецким радиослушателям о Самаре.

А сколько дружб благодаря «Единому миру» завязалось! Международные семьи появились! И не только русско-немецкие. В наших волонтерских делах ведь не только немцы участвуют. Но и бельгийцы, французы, итальянцы, чехи, индийцы.Теперь уже дети, родившиеся в этих семьях, к нам волонтёрами приезжают. А скоро и внуки подтянутся. Не шучу!

А работают наши волонтеры не только в Самаре. Они работают по всей области. Камышлинский район. Семь лет с ним сотрудничали. Камышлинку расчищали, местным бабушкам, дедушкам помогали. В районе есть село Неклюдово. Там могила деда Аксакова. И сохранился помещичий парк. Заросший, заваленный бурелом. Расчистили. Рядом — футбольное поле. Тоже работа наших волонтеров. Лавочки поставили, сценическую площадку построили. Сотрудники районной администрации из своих карманов скидывались, чтобы материалы для этой нашей работы купить. Местные предприниматели кормили ребят бесплатно. И главное, молодые камышлинцы, которые тоже в этом активно участвовали, поняли, что они живут в прекрасном месте, которое интересно всему миру.

Замечательные проекты у нас были в Борском районе. А в Красноглинском мы, кроме прочего, работали с бывшими узниками фашистских концлагерей.

Мария

Есть такая Мария Сергеевна Дюкова... Была. Нет ее уже, увы, в этом мире. В позапрошлом году приезжал в Самару, разыскал могилу (на Мехзаводе она похоронена) и сводил туда наших волонтеров. Потрясающий человек. Абсолютно безграмотная — учиться возможности не было, но сколько для людей сделала...

А на войне ее убивали дважды. Первый раз просто солдатам дали задание забить ее до смерти. Не застрелить, а именно забить. В наказание.

Ее угнали в Германию. Под Кёльн. Она должна была там работать на прядильной фабрике, где мотали на шпули нитки, из которых потом делали парашютную ткань. Там много было наших девчонок, на этой фабрике. И девчонки старались гадить.

Нитку положено связывать, если она порвались. А они наматывали, не связывая. А это значит, что ткацкий станок обязательно встанет. И однажды Марию поймали на этом. И два солдата ее били. И забили. И бросили тело в холодный подвал. Решили позже закопать. А она пришла в себя и на третий день из подвала вылезла.

Крысы по ней бегали, и она все боялись, что глаза ее начнут есть. Но глаза уцелели. И ей удалось сбежать. Ей и еще нескольким девочкам.

А война уже подходила к концу, и, бродя по Германии, они наткнулись на американцев. А те их передали нашим. А наши после проверки отправили ее санитаркой в госпиталь. А в госпитале ей поручили раненых сопровождать к железнодорожным составам, что шли в Советский Союз. И они подъехали к железной дороге. А тут — налет. И ее второй раз убивает. Осколком. Ну то есть, ранение, но такое, что врачи говорят: «Ничего нельзя сделать. Не выживет». А она опять выжила. Одна из медсестер и госпитальная почтальонша ее выходили. И она поехала к родным. Приехала, а родных нет. И жилье сожжено. Но потом ей кто-то сказал, что мать ее вроде как в Куйбышеве. А тогда были такие киоски, где адреса можно было найти. И ей там дали адрес. Ее мать жила на Сухой Самарке. А лет уже прилично прошло. Но Мария, конечно, поехала.

Приехала, нашла дом, стучится, а мама спрашивает: «Кто там?» Она говорит:» Это я, твоя доченька». А мама — ей: «Воровка, уйди. Моя дочка погибла». — «Ну открой, посмотри на меня». — «Не открою. Моя дочка погибла»... Долго они так препирались, но Марии все-таки уговорила мать приоткрыть дверь.

Она из Донецка родом, Мария Сергеевна Дюкова. И Фрида Фридриховна Бесаева с Украины.

Фрида

Бесаева — это фамилия Фриды Фридриховны по мужу. А вообще она немка. И жила на Украине в абсолютно немецком селе. Даже название у села было откровенно немецкое — Риккенау.

Когда началась война, их папа уже был в трудармии, куда в СССР накануне войны отправляли этнических немцев. А Фрида маленькая совсем девочка. У нее такие же маленькие братья и сестры. И с ними мама. И приходят фашисты.

Нам рассказывают, как фашисты из советских немцев полицаев делали, как особо комфортные условия для них создавали. Но тут выгнали жителей Риккенау на улицу, а дома их сожгли. А потом построили всех в колонну и погнали в Польшу. В концлагерь. Пешком.

Это был страшный марш, и дошли до лагеря не все. А тех, кто дошел, каждый день отправляли на работы. Взрослых на тяжелые, а малышей заставляли территорию убирать. И еще Фрида помнит голод. Все время хотелось есть.

Но наконец приходят освободители. Советская армия. И все бы хорошо, но они же проклятые немцы — Фрида, ее мама, сестры. И мама кричит детям: «Прячьтесь». И они всю ночь прячутся за сеновалом.

А потом Советская армия катится дальше, и в дело вступают поляки:

«Ой, да они же тут немцы, оказывается. Эти, которые в лагере». И велят заключенным нашить на одежду свастику. И начинается «концлагерь» со стороны поляков.

На работы отпускают. Но со свастикой на одежде. И чаще всего вместо платы за труд мать Фриды получает тычки и пинки. Иногда очень сильно бьют. Но иногда удается заработать немножечко хлеба. И она с этим хлебом идет кустами. Непременно кустами. Иначе отнимут. Доблестные поляки у злобной немки.

Но потом приходит советская военная администрация. И говорит: «Что, что, что? Вы граждане Советского Союза? А ну-ка на паровоз». Сажают на поезд и отправляют... На родину, да. Но только инерция большая у этого поезда, и он завозит их в далекую зауральскую деревеньку. И живут они там в землянке. Семья Фриды и семья ее тёти. 9 человек, и всего два лежака. А еще же взрослым раз в месяц отмечаться положено. Три дня пути по тайге в одну сторону.

Но потом их разыскивает папа, которого из трудармии отпустили. И они едут в Орск, а потом — в Куйбышев. И Фрида идет работать на завод «Электрощит». Работает там в кузнечном цехе. Работает хорошо. И те, кто рядом с нею работают, ее уважают. Но как только премия, всем дают, а немке не дают.

«Я могла бы, — говорила нам Фрида Фридриховна, — назваться Фросей, например. Наверное, было бы попроще. Но как же я собственное имя предам?»

Так и жила Фридой Фридриховной. Никому не жалуясь, никого не обвиняя и судьбу свою не оплакивая.

Жила, жила, а тут германское правительство решило тем, кто был в фашистской неволе, компенсировать немного нанесённый вред. Прислали письмо, в котором говорилось, что все бывшие малолетние узники имеют право на компенсацию в размере тысячи евро. И Мария Сергеевна Дюкова говорит: «Фрида, ну-ка давай, собирай документы!» А Фрида: «Да зачем? Да не надо мне ничего». Но Дюкова не отступает и заставляет Фриду документы собрать. Собрать и отправить. Та отправляет и получает от правительства ФРГ ответ... Совершенно верно: ты — немка, тебе не положено.

«И вот тут, — говорит Фрида Фридриховна, — я впервые заплакала».

У меня у самого сердце разрывалось, когда я ее слушал. Весь мир, весь мир против тебя! Ну как жить? И при этом такой человек милый. Такая добрая. И муж ее был замечательный человек. Я с детьми своими к ним приехал, она детям подарочки какие-то дарит. С волонтерами к ней зашли, так они с мужем этих молодых немцев тут же на рыбалку приглашать стали...

У меня на видео рассказы этих женщин. Успел заснять. А про немецкую страницу в истории Управленческого у меня целая книга написана. Ждет своего издателя. А написал я ее на основе рассказов самих немцев. Я же еще и «немец» по образованию.

Искания

Где немецкий учил? Нет, не в педе. В университете. Да, романо-германская филология. Учиться начинал сложно, а закончил весьма неплохо. По профильным предметам в дипломе – сплошь пятёрки. Но диплом я получил не у нас, а в Саранске. Наш университет меня выгонял дважды. И поступил я туда не сразу. Сначала вообще не хотел никаким филологом быть. Я в артисты собирался.

В 76-м закончил школу, и еще в мае попытался поступить в Щукинское. Пролетел, впервые в жизни нарвавшись на несправедливость. Меня ж уже все, в том числе и те, кто прослушивал, поздравляли. Но взяли в конечном итоге паренька, у которого был блат.

О, как я страдал! Но дед сказал: «Не суетись, а пойди-ка пока что на филологический. Там читать учат, понимать прочитанное. Мыслить, короче. А с театральным через год разберёшься. А пропадет за год охота на сцену идти, журналистом станешь».

Сдал документы, потом экзамены, не добрал полбалла и пошёл работать в школу-интернат для малолетних хулиганов. Хулиганы были младше меня всего на год-два, так что получилась классная «школа жизни». Хотя проработал я там недолго.

Я был «членом педколлектива», носил усы, при этом был юн, длинноволнистоволосат и единственный в округе ходил в фирменном, финском, джинсовом костюме, что в глазах воспитанниц интерната придавало мне романтический ореол, наподобие того, каким в романах барышни наделяют молодых красавцев-священников. Ну и влюблялись, да. Не в меня, в романтический образ. Но когда на планерке прозвучало: «Пора поговорить о поведении нашего пионервожатого», я тем не менее уволился. Сбежал от греха подальше, как говорится. Хотя в себе был абсолютно уверен. Да и, честно говоря, еще не дорос до того, что называется отношения. В практическом плане девушки меня, шестнадцатилетнего приличного мальчика, тогда ещё не интересовали.

Уволился из интерната и устроился в красноглинский Дом пионеров.

Из жизни вожатого

Из жизни вожатого

В доме пионеров занимался там разными штуками, но главным образом обучал горнистов и барабанщиков, поскольку еще школьником освоил эти два незамысловатых инструмента.

Так прошёл год. На театральный я, как и прогнозировал дед, уже поступать раздумал и снова понес документы в университет.

Шёл к столу с табличкой «Филологический факультет. Отделение русского языка и литературы», но меня остановил голос. Чарующий голос, что несся от стола с табличкой «Отделение романо-германской филологии»: «Ты что? Ты куда? Все парни филфака учатся только на нашем отделении!»

Так определилась моя судьба. Я стал сдавать на инъяз и... вновь успешно провалился. Но на этот раз не огорчился ничуть, а после первой же двойки за кучу ошибок в сочинении укатил с группой товарищей из студклуба пединститута на теплоходе в Ульяновск. А вернувшись, продолжил трудиться в Доме пионеров.

Свободного времени было предостаточно, поэтому играл в драмкружке, на ударных в местном ВИА и на гитаре во дворе; занимался вольной борьбой и всякими другими спортами, а также командовал районным комсомольским штабом «Сокол». Короче, не скучал.

А ещё через год, а именно в 1978-ом, решил попробовать себя на армейской стезе и сдал документы в Московский военный институт на факультет спецпропаганды. В результате «отслужив», как положено абитуриенту военного вуза, месяц в настоящих, без скидок, военных лагерях с их отбоями-подъёмами, маршировкой, покраской травы в зелёный цвет и прочими прелестями, понял, что вот этого я точно не хочу и написал рапорт с просьбой вернуть меня домой.

Вернули, я тут же отправился в университет и... поступил.

Факультативные занятия

Поступить поступил, но на учебу времени практически не оставалось. Появились и во множестве факультативные, скажем так, интересы, и в какой-то момент академическая задолженность начала расти чуть ли не по экспоненте.

Выгнать меня однако долго не решались. Во-первых, наверное, жалели. А кроме того, я пел песни, представляя таким образом университет на всяческих фестивалях, слётах, встречах, в агитбригадах. И только за 1979-й год побывал с концертами аж в 26 городах нашей страны. Но к середине третьего курса мои проблемы достигли, видимо, критической массы, и рвануло.

Был я, однако, не первым. Я был последним в целой череде изгнанных с филфака в ту пору. Много интересных личностей тогда оттуда поперли. Поларшинова? Ну, например. Хотя, нет. С Александром Владимировичем Поларшиновым, которого Самара знает, как мастера газетного фельетона, университет простился несколько позже. А вот некоего Серегу Ерышева, который впоследствии работал на ГТРК режиссёром, как раз передо мной вычистили. И по той же причине. Без должного прилежания грыз гранит наук. Художественным творчеством больше занимался.

Хотя я как-то раз и на спортивной ниве защитил университетскую честь — внезапно выступил на студенческих соревнованиях по дзюдо. По счастливому для меня стечению обстоятельств, случайно, практически, положил Мастера спорта международного класса; логично уступил чемпиону Европы среди студентов и стал вторым. Но это был вынужденный, скажем так, спортивный подвиг. Тренер университетской секции дзюдо, человек с хоккейной фамилией Клюшкин, вынудил. Когда я с борьбой уже покончил окончательно и бесповоротно, хотя до этого несколько лет всерьёз занимался. Настиг меня в пивбаре под «Парусом» и говорит: «Регламент соревнований такой, что без тебя, без твоей весовой категории, никак. Выходи». Я и вышел.

Ну еще «Гаудеамусом» занимался, если говорить о моем вкладе в университетскую жизнь. От ремонта помещения до составления концертных программ и ежевечерних выступлений. «Гаудеамус», если кто не знает, это студенческий клуб госуниверситета. Страшно популярный в свое время. С Долонько, между прочим строили. С Долонько и другими известными самарскими персонами. А так — исключительно музыка. По этой линии защищал университетскую честь регулярно. Хотя все время кто-то пытался воспрепятствовать этому. Пытался запретить петь. И именно мне. Идеологически неблизкий? Скорее, коммунистический диссидент. Я же после армии даже членом партии был. Кстати, про запреты.

Исторический снимок

У меня есть фотография, где мы с Поларшиновым запечатлены, и я язык показываю. Как Эйнштейн, да. Только на тот момент я был не такой волосатый. И дело было не в Принстоне, а в Вильнюсе, куда мы приехали на фестиваль.

Поларшинов на год меня младше, и не «немец» — филолог-руссист. Музыка нас свела. Я собирал музыкантов, он присоединился, и родилась группа «Uni-Band». Саня — на рояле, я пою, на гитаре играю, губной гармошке. Юрка Илючин (мы его Панкратом с лёгкой руки Поларшинова звали) — на банджо. На контрабасе — Юра Никифоров.

И еще в Вильнюс с нами поехал некий приглашённый барабанщик, который в ходе «экспедиции» занимался не столько музыкой, сколько написанием «сексуальной», как он говорил, книги. Причем увлечен был этим делом настолько, что нам пришлось досрочно отправить его домой. Но это, как выяснилось, были всего лишь цветочки. Ягодки нам преподнес инструктор Литовского ЦК комсомола.

Буквально на второй день выступлений вылез на сцену и заявил, что группе из Куйбышевского университета ЦК выступать запрещает. Что группа не будет принимать участие в фестивале, потому как поет американские песни. А у нас вся программа — песни американских авторов. Антивоенные, но американских. И пою я их не только на русском, но и на английском. И тем не менее запретили. Но мы тут же нашли себе занятие. Ну коль уж приехали, а обратный билет на нескоро, то, конечно же, мы пошли выпить местного пива.

Ресторанчик в несколько залов. Самый дальний практически пуст. Но у стены — пианинка. Моцарт (мы Поларшинова Моцартом называли) тут же за эту пианинку сел — надо же инструмент опробовать. Мы — к нему, инструменты расчехлили, сидим, что-то наигрываем. А заказа еще не сделали. Но, глядим, несут. Официант, стильный такой парень, в джинсах, свитере крупной вязки, поверх передник кожаный, и прям на «пианину» — поднос с кувшином пива, глиняным, запотевшим, и миской сухарей.

Говорим: «Да мы еще не заказывали». Он: «От заведения». И обернуться предлагает. Оборачиваемся, а там все столики заняты. Со всего ресторана народ собрался и нас слушает. А народ — это же чаевые. Ну и мы три дня в этот ресторан ходили и пели, и пили. Прекрасно, словом, проводили время, радуясь тому, какой у нас отличный получается «комсомольский фестиваль». И вдруг нас разыскивают: «Вертайтесь. Тут из-за вас такой шум подняли!»

Выясняем насчет шума. Оказывается, пришел на фестиваль Симас, он же — Вытаутас Бабравичус (Vytautas Babravičius), местный журналист, член ЦК Комсомола литовского и к тому же известный певец, который литовские песни пел в стиле кантри. Пришел, обнаружил, что заявленные в программе куйбышевцы не выступают, и прямо со сцены высказал все, что думает про авторов идеи нас запретить и инструктора, который идею эту озвучил.

Короче говоря, нас вернули. И чуть ли не силой — уж больно нам понравилось в ресторанчике с пивом-то. Вернулись, повыступали и получили приз зрительских симпатий. Пузатый такой кувшин, опять же глиняный. Вот с этим кувшином, Поларшиновым и высунутым языком я и запечатлен на том историческом снимке.

Памяти Виктора Хара

Сейчас это звучит, наверное, даже как-то странно — политическая песня. Но нужно понимать реалии того времени. Если ты хотел исполнять иностранную музыку, то ты должен был либо играть в симфоническом оркестре, и тогда, пожалуйста — и Бетховен, и Бах и далее по списку. Либо ты должен был заниматься политической песней. Я занимался политической песней.

Гастроли? Не без того. И с сольными концертами в том числе.

У меня есть два чудесных документа того времени. И, по-моему, Долонько мне их в числе других ответственных лиц и подписывал, когда работал в Методическом центре областного управления культуры.

Первый называется «Паспорт коллектива художественной самодеятельности». А второй — «Разрешение на выступления». Там я один записан. Название коллектива — «Барышевский Вячеслав Владиленович. Разрешены выступления с программой политических песен».

Но был, как я уже говорил, еще «Uni-Band», в котором мы с Моцартом играли. Да и остальные – классные ребята и большие музыканты. И Юрка Илючин, единственный, кто в тогдашней Самаре владел банджо, и контрабасист Юра Никифоров, со своим собственном, купленном, как гласила легенда, в сельпо контрабасом. Причем за смешные деньги.

«Uni-Band» и легендарный контрабас

«Uni-Band» и легендарный контрабас

В сельпо зачем-то контрабас завезли. Да ещё и за заоблачные 300 рублей. Конечно, его никто не покупал. А в тогдашней системе возврат товара на базу не был предусмотрен, видимо. Зато — уценка раз в тридцать дней. Вот контрабас и уценяли до тех пор, пока он не стал как бутылка портвейна стоить. И тут — Юрка в составе «шефского концерта» от филармонии. Пошёл в магазин за «подогревом», вернулся без горячительного, но с контрабасом. Коллеги были весьма недовольны. Но Юра до сих пор, по-моему, в симфоническом оркестре работает. Случиться быть в филармонии, посмотрите: если сидит контрабасист, а на инструменте у головки грифа завитушка отломана (отломалась еще в селе), то это точно он, Юрий Никифоров.

Интереснейший человек. Закончил институт физкультуры, Мастер спорта по акробатике. Но в какой-то момент акробатику бросил и пошел учиться играть на контрабасе. Девушек, как опять же гласила легенда, поражал тем, что говорил: «Я сейчас вам чай принесу». Выходил, возвращался, но уже на руках, а чашка у него на ступне стояла.

Вот с этим коллективом мы тоже довольно много ездили. В Тольятти часто концерты давали. Кстати, именно в Тольятти родился фестиваль памяти Виктора Хара, чилийского поэта, певца, коммуниста, убитого путчистами во время военного переворота 1973 года. Крупнейший в нашей стране фестиваль политической песни. А я был членом всесоюзного координационного совета по политической песне при ЦК ВЛКСМ.

Нет, в Самаре, Куйбышеве тогда, конечно же, такой фестиваль появиться не мог. Закрытый город. А фестиваль-то международный. Туда вся Латинская Америка съезжалась. Все страны соцлагеря. Тольятти был заполнен иностранцами с гитарами, бубнами и прочим. И по всему городу — концерты. Мы так и на конвейере ВАЗовском выступали. Конвейер длиннющий, и такие вставки-бытовки. И вот там выступления шли. И на других производствах, и в общежитиях, и в кинотеатрах, и Домах культуры...

С 1985-го года я на этот фестиваль приезжал с ансамблем «Смена», который создал, когда работал в школе 127, что на Управленческом. Это был единственный детский коллектив, который постоянно приглашали на большие «взрослые» фестивали — песни на пяти языках, самые невероятные музыкальные инструменты...

Фестиваль памяти Виктора Хара в 74-м открыли. Я присоединился в 78-м. А закончилась эта грандиозная история году в 87-м — 88-м...

Есть такой человек — Леонид Станиславович Пахута. Отвечал в Тольятти за культуру. Вот ему и его коллегам мы этим фестивалем обязаны. Кстати, Пахута сейчас тоже в Петербурге. Правда, вот уже несколько месяцев его что-то в соцсетях не видно...

Армия

Что я сделал, когда меня из университета отчислили? В армию сходил. Хотя вроде как не должен был. Мне ж, когда отчисляли, сказали, что это всего лишь формальность. Что ждут обратно осенью. И с военкоматом, по словам профсоюзного босса университета, вопрос решен — ни в какую армию никто меня не заберет.

Но не проходит и трёх месяцев с момента отчисления, а отчислили меня в январе, — повестка. Являюсь в военкомат, говорю: «Не могу в армию идти». — «Почему?» — «Международный фестиваль в Тольятти, а я член оргкомитета». — «Ой, — говорят, — извините, пожалуйста. А когда заканчивается фестиваль?» — «22 апреля». — «Тогда мы вам, — говорят, — 22 апреля новую повестку пришлем». И старую рвут.

Присылают 22 апреля новую, а я опять: «Не могу — Всесоюзный фестиваль в Вильнюсе». Они: «Ой!» — и рвут и эту повестку. А майор Хмыров, который военкомате призывом командовал, говорит: «Свободен. Но имей в виду — система комплектования у нас в армии простая. Сначала берут умных, потом берут сильных, потом нормальных, потом, кто остался, а потом в стройбат. Гляди, допрыгаешься до стройбата».

Ну и я допрыгался. Два года в стройбате. И это, скажу вам, незабываемый опыт. Где приобретал? Город Джамбул, а потом — Каратау. Джамбульская область, Казахская ССР.

Не успел войти на территорию части 937 ВСО, навстречу кидается, буквально кидается, весь в значках, сержант: «Вячеслав Владиленович в армию пришёл!» Такой прием сыграл, как понимаете, значительную роль в поднятии моего авторитета среди товарищей военнослужащих.

Чего сержант так обрадовался? А он был из той самой хулиганской школы, где я трудился, завалив вступительные экзамены в университет. Да и родом с Управленческого. Такое вот приятное совпадение.

Что строили? Жилые дома. Новоджамбульский фосфорный завод строили. Первый год службы пролетел в армейских заботах и концертах, которые в соседних городах и сёлах давала группа, мною по прибытию в Каратау немедленно организованная. А второй год я встретил, как ни странно, на офицерской должности. Стал секретарём комитета комсомола части. Ну и тут уж развернулся вовсю.

Я ж и в Каратау большой фестиваль придумал. И не было в республике центральной газеты, которая бы об этом фестивале не написала. На комсомол Каратау, под эгидой которого проходил конкурс, посыпались всяческие приятности, поощрения. И комсомольцы начали уговаривать меня остаться в Каратау навсегда.

«Оставайся, — говорили. — Дадим тебе квартиру, машину. Мурат (это второй секретарь горкома) через два месяца пойдет на хозяйственную работу, а мы тебя — на его место». — «Нет, — говорю, — ребят. Домой хочу».

Вернулся в Самару, восстановился в университете, но отношение ко мне было уже не очень. Хотя, я, конечно, и тут поводы давал, чего скрывать. Был бы отличником, было бы проще. Но я, видимо, по жизни такой — с воодушевлением делаю только то, что мне интересно. А то что не интересно... Может, и делаю, но с прохладцей. Скажем так. Недавно попала на глаза справка к диплому. Всё, что касается специальности (немецкий язык и связанное с ним) — сплошные «отл.» и изредка «хор.». А всякое остальное — реже «хор.», но чаще «уд.». Валентине Николаевне Симатовой, например, она в те годы преподавала в Куйбышевском университете историю партии, ну очень непросто было добиться от меня серьёзных успехов в её предмете.

Ну и с деятельностью аналогично. Занимаюсь в основном тем, чем считаю нужным заниматься. Или тем, что люблю, что мне интересно. Поэтому, может, и не нажил ни больших капиталов, ни наград со званиями. Но не это для меня важно. Я — делатель. Если ничего, в чём мог бы поучаствовать, не происходит, сам что-нибудь да придумаю. В Самаре как-то даже конкурс красоты организовывал. Собственно, с этого конкурса в Самаре они и пошли.

Да, это было в 89-м году. Конкурс так и назывался «Звезда-89». Ключарев? И он, конечно, участвовал. На первых двух конкурсах мы втроем трудились. Я планировал, выдумывал и занимался финансами. Продюсировал, как бы теперь сказали. Марина, тогда еще Ключарева, писала сценарий, разрабатывала и шила костюмы, вплоть до купальников, сочиняла индивидуальные номера участниц. Михаил готовил и вел занятия и сводные репетиции в зале. Если честно, больше всех работала Марина.

Но, что называется, «фронтменом» был, конечно, Михаил.

Мне же из процесса подготовки, кроме всего прочего, ещё и один выдающийся эпизод запомнился. Как я писал письма в разные инстанции с просьбой оказать помощь в приобретении для участниц колготок. С шортиками и без. А что вы улыбаетесь? Знаете, какой это тогда дефицит был! Черновик одного из тех писем у меня в архиве до сих пор хранится. Помог, между прочим, первый секретарь Красноглинского РК ВЛКСМ Антон Фёдоров. Договорился с райфинотделом, те отправили меня в райпотребсоюз, райпотребсоюз — на какой-то склад... Целый квест для не ленивых!

Продюсер и самарские красавицы

Продюсер и самарские красавицы

А победила тогда, если помните, Ольга Бенца из кулинарного техникума. Особо она не блистала, но в финале все появились в вечерних нарядах, элегантных, но темных, а она во взятом напрокат пышном белом свадебном платье. Чем жюри и покорила.

А накануне финала на дискотеке Паши Маргуляна в коктейль-баре «Цирк» (было такое суперместо в Самаре), не будучи уверенной в своей победе, на всякий случай заявила, что стать первой в таком конкурсе можно только «через постель». Во всеуслышание заявила. В микрофон. А на следующий день — оп, и победила! Вот так и рождались всякие нехорошие слухи про конкурсы красоты. У нас же тогда всё честно и прозрачно было. И из тех конкурсов многие достойные представительницы самарского общества вышли. По сей день с некоторыми общаемся. Жалко, что у Оли Бенца судьба так трагически завершилась.Она в Москву переехала, там работала. И как-то они с женихом решили, как тогда многие делали, два мерседеса из Германии пригнать. А водителем Оля не слишком опытным была...

«Тайны Красноглинской здравницы»

Да, в первой своей «музыкальной жизни» я был барабанщиком. Нет, в ресторанах играл лишь изредка. На подмене. В том же «Востоке», что был на Победе. На свадьбах-юбилеях барабанил, но главным образом на танцах. Дискотек-то тогда не было. Были танцы. И я поначалу на Мехзаводе играл. В «Октябре». Там Виктор Николаевич Ростов руководил коллективом. А потом Леша Алимкин, потрясающий клавишник, группу собрал из местных знакомых ему музыкантов, меня в том числе позвал, и мы играли в ДК «Искра». Это Красная Глинка. Небольшой зальчик, до которого еще надо добраться — планировка там довольно замороченная. Центральный вход, потом направо, потом по каким-то лестницам наверх...

Джаз-рок мы играли. Соул. Всякую, короче, «неправильную» музыку. Нет, конечно, была и, так называемая, современная эстрада. Что-нибудь типа — «Чья здесь вина, может пойму, ты мне ответь. Вечно одна ты почему? Где твой медведь?»

Программы же худсоветам надо было сдавать. И в программах обязательно должны были присутствовать песни советских композиторов. И мы их включали. Но играли в основном джаз-рок, за который гоняли везде. Но не на Красной Глинке. Ну, видимо, Красная Глинка была настолько от центра далеко, что щупальца гонителей туда просто-напросто не дотягивались. В результате в «Искру» на наши «танцы» съезжалась со всего города самая продвинутая часть самарской публики.

Но музыкой я занимался не только в Домах культуры. Работал и в ансамбле, что играл на танцевальных вечерах санатория «Красная Глинка», в знаменитой нашей Здравнице.

Санаторий принадлежал ВЦСПС (Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов, — С.В) и там отдыхали профсоюзно-партийные бонзы со всего Советского союза, а также их жёны-родственники. Помню бабулю лет шестидесяти в красном коротеньком платье, которая вихрем врывалась в танцевальный зал и кричала громче всех музыкальных инструментов «Рокенролу давай!»

Танцы в санатории устраивали ежевечерне. И самым приятным было услышать, что танцев не будет, а будет концерт. А концерты высокопоставленным отдыхающим давали самые выдающиеся артисты СССР. Сличенко и Магомаев, солисты ансамбля песни и пляски имени Александрова, солисты Большого театра; страшно продвинутые тогда грузины — «Орера» с Бубой Кикабидзе, «Диэло» и, конечно, пародисты-юмористы. В том числе Бен Беницианов со своими куплетами: «Сосед наш пил семнадцать лет подряд. Вдруг бросил пить — вот это номер! Не потому, что водка – это яд, а потому, что он от водки помер».

Все эти концерты были всегда сюрпризами — заранее о них не сообщалось. Потому, может, что в собственно Куйбышев артисты такого класса приезжали не часто, и анонс мог породить не нужный санаторной администрации ажиотаж.

Что касается проблем, то они у санатория начались еще в середине 80-х. Когда из-за него возник спор между Министерством авиационной промышленности и профсоюзом. Пока спор длился, а длился он долго, санаторий не ремонтировали — неизвестно же было, кто станет собственником. В результате здание обветшало настолько, что требовался уже не косметический, а капитальный ремонт.

Победил в конце концов профсоюз, но началась Перестройка, и денег на капитальный у профсоюза не оказалось.

В 88-м году первый секретарь Красноглинского райкома комсомола Антон Фёдоров, который прошёл Афганистан, предложил сделать там реабилитационный центр для раненых в Афгане парней и нашёл те 10 миллионов рублей, что нужны были для капремонта. Но профсоюз и тут не захотел расстаться с любимой собственностью, и санаторий просто-напросто закрыли. Он продолжал ветшать, и его начали обворовывать. Тырить окна-двери, украли бОльшую часть железа с крыши. Дождь-снег довершили дело.

Некоторые помещения продержались чуть дольше. Например, то, где стояла странная, как говорили самодеятельные исследователи «таинственной Самары», машина. Ничего в ней странного нет. Это оборудование для производства отделочных материалов. Керамической плитки и пр. Кооператоры установили. Взяли в аренду часть площадей и установили. Поскольку площади им выделили на верхних этажах, а лифт не работал, все сырье — глину, цемент, они поднимали вручную. На веревках. Через шахту этого самого лифта. Ну а поскольку «чуда обогащения» не случилось, то и кооператоры из санатория сбежали, побросав оборудование. А после их ухода исчезла крыша и над этой частью здания. Так что нет там никаких тайн.

Красноглинская здравница и совсем молодой Барышевский

Красноглинская здравница и совсем молодой Барышевский

Мне по молодости тоже казалось, что санаторий полон загадок. Но я очень быстро понял, что это иллюзия. Я же, кроме того, что играл там на танцах, периодически подрабатывал «по хозяйству», и для меня в результате было открыто все вплоть до склада с картошкой. Это там, где суперские решётки на квадратных окнах были. Разговаривал я и со старыми работниками. И все отвечали: никаких тайн.

Да и сами посудите. Если бы там были «страшные тайны», позволил бы кто-нибудь в 1946 году поселить в Здравнице немецких специалистов с их семьями, в которых тоже были вездесущие мальчишки. А жили немцы там до 1953 года, и эти самые мальчишки уж точно облазили всё и не по одному разу. Ни один не знает о «Тайнах Красноглинской Здравницы».

Уезжаю

Почему я из Самары уехал? А я бы никогда и не уехал, честно говоря. Самара — мой город. Город, в котором я знал каждую ямку, каждого человечка на улице. И Самара знала меня. Я много чем здесь занимался. У меня было много друзей, и разнообразная деятельность, связанная с «Единым миром». Последнее, что я перед отъездом в Самаре сделал — это радиопередача о самарских музыкантах с острова Мадагаскар, которая называлась «Музыка на кухне». И действительно все записывалось на кухне. На моей кухне. И музыка, и разговоры.

У меня была хорошая квартира на улице Победы в доме номер 94. И там была большая кухня, где по субботам собирались люди со всей планеты. И мы что-то готовили, и пели, и разговаривали...

Я не хотел оставлять Самару. У меня даже мысли такой не возникало. Но желание жены переехать в Санкт-Петербург было столь велико, что я начал думать в этом направлении, и плешь, которую я теперь имею, проедена во многом как раз темой Санкт-Петербурга.

Нет, у жены, конечно, были резоны. Ее родные уже в Петербурге жили. А наши дети росли, и скоро им надо было идти учиться. А в Питере гимназии, рядом с которыми самарские смотрятся бледно. При том, что при поступлении в петербургскую с вас не потребуют никаких взносов. И материнский капитал в Петербурге на сто тысяч больше — третий ребенок у меня родился в городе на Неве. И здесь нет никаких проблем с устройством в детсад. А детсады такого уровня, что о том, куда водил сначала среднюю, а потом и младшего, мы вспоминаем с восторгом. В трехстах метрах от дома, в свеже отремонтированном здании, а программа такая, что даже и не встает вопрос о том, чтобы отдать ребенка еще и в «развивашку».

Театры, музеи, архитектура... Об этом и говорить нечего. Скажу лишь, что культурные мероприятия в Петербурге проходят каждую секунду. И каждую третью секунду эти мероприятия бесплатны. И ты можешь весь день, тратясь только на метро, переезжать с места на место и получать массу удовольствия.

По части благоустройства Петербург, может, и не идеал. Но по российским меркам... Он очень чистый. И здесь необыкновенно свежий воздух, хотя город-то многомиллионный, и предприятия работают.

А как трепетно петербуржцы относятся к своему прошлому...

По приезду мы жили на Васильевском острове. Старый дом во второй линии. Малюсенький, в одну парадную и в три этажа, на каждом из которых по две квартиры. Наша была на первом. Ни за что не угадаете какой у нее номер. 14!

Дело в том, что до войны это был большой дом. А в блокаду на дом сбросили бомбу. И бОльшая часть была разрушена так, что восстановить её было уже невозможно. Остались относительно целыми два подъезда. Торчали, как два последних зуба во рту старика. Их отремонтировали. Получилось два дома. Но нумерацию квартир оставили прежней. Чтобы помнили.

Нет, Петербург — удивительный город. И удивительные люди — петербуржцы. Есть чудесный старый анекдот о том, как в Центральном районе Санкт-Петербурга двое учащихся лицея ранили водителя такси своим небрежным отношением к творчеству раннего Бродского. Так вот, это не анекдот. Это петербуржские реалии. Поверьте мне, как человеку, который некоторое время занимался в этом городе извозом.

Я, вообще, много чем в жизни своей занимался, кроме того, о чем мы с вами уже говорили. Был и плотником, и бетонщиком, и кинологом. Ну а в Питере пришлось еще и таксистом поработать. И когда к тебе в такси садятся пьяные студенты и всю дорогу читают Бальмонта... Ну где в Самаре я такое найду? Из какой Безымянки я должен везти студентов, чтобы такое услышать? И тем не менее. И тем не менее, нет, нет, да и придет в голову мысль: а не вернуться ли?

Хотя время идет, Самара меняется, и моей, той, в которую хотелось бы вернуться, остается все меньше. А от Управы моего детства уже почти ничего и не осталось. Давно уже срубили берёзку, что росла между моей, 27-й, школой и знаменитой тропинкой в «малую проходную», по которой ходил на Завод генеральный конструктор. Застроили пятиэтажками Финский посёлок, двухэтажными ларьками — площадь в центре Управленческого; «облагородили» вертолётку и стали брать деньги за то, чтобы подъехать к ней на машине.

Пожалуй, последним местом из дорогой моему сердцу Самары была вершина горы, что против Вертолётки на другой стороне Коптева оврага. Этот склон был последним, пусть и далёким, местом, куда можно было дойти пешком и полюбоваться волжскими просторами в тишине, а не под звуки «Владимирского централа» из кафешки. Но появился глухой забор с табличкой: «Охраняется собаками», и там построили дачку господину Качмазову. А теперь ещё и Санаторий, настоящий шедевр архитектуры, наполненный, к тому же воспоминаниями, стёрли с лица земли.

Скажете: ерунда, мелочи. Зато, скажете, появилось новое жильё, асфальт, разливное пиво и мороженое. Всё так. Я и не спорю. Просто моего почти не осталось. И, кстати, мороженое в единственном в пору моего детства киоске, в том, что стоял рядом Книжным, было намного вкуснее. Да, и колбаса была гораздо вкусней. Тут вы правы. И колбаса. Кстати, о колбасе.

На заре пищевой перестройки

На заре пищевой перестройки на Самарский мясокомбинат приехал обменяться опытом, а по сути «с рекламной кампанией», главный технолог австрийской фирмы Schaller Йозеф Роубик. А я тогда плотно, до постоянного пропуска, работал с этим мясокомбинатом — делал кино по сценарию Эдуарда Кондратьева и кучу роликов с припевом «Самарский мясокомбинат — для самарцев!» Снимал процесс создания колбасы, вникал в рецептуру, запечатлевал грандиозные и совсем новые тогда дегустации в крупнейших магазинах.

автор снимка Михаил Новоселов

Конечно, должен был снять и мероприятия с Йозефом. Это были дегустации для профессионалов. И было очень интересно. И главным образом потому, что дегустации я представлял себе совершенно иначе.

А было так. В заводоуправлении, в зале расставили столы, на которых возлежала колбаса, изготовленная под руководством заморского гостя. Кроме неё было море салатов, закусок, солёных огурцов с помидорами и весьма немалое количество спиртного. Преобладала самарская водка.

В начале мероприятия господин Роубик с помощью своей московской и довольно безграмотной переводчицы произнес речь, живописуя выгоды и удобства, что сулят пищевые добавки и колбасные оболочки, образцы которых он привёз с собой. Особый упор делал на то, что колбаса, изготовленная с использованием его материалов, хранится гораздо дольше, чем та, которую тогда выпускал Самарский мясокомбинат. И тезис этот воспринят был с большим энтузиазмом, ведь за столами сидели практически только представители торговли.

А когда гости, пошатываясь от выпитого, разошлись, комбинатские дамы попытались, минуя переводчицу, объяснить иностранцу, что следующая дегустация не в 10, а в 11. Но как они ни жестикулировали, как ни повышали громкость, он ничего не мог понять. И пробурчал под нос: «Чего они от меня хотят, чёрт возьми?» Я стоял рядом и скручивал штатив. И так же тихонько, под нос, пробурчал по-немецки: «Да дегустация завтра в одиннадцать.» — «А-а-а...» — сказал Йозеф. — «Понятно... Погодите, а вы что, по-немецки говорите?» — «Конечно, у нас ведь прежде, чем отправить иностранцев снимать, заставляют экзамен по их языку в КГБ сдать.»

Он насторожился, потом до него дошло, что это — шутка, заржал, и мы подружились. А когда, дней через пять, дегустации закончились, пригласил меня пообедать с ним. В пьянках под названием «дегустация» он никогда участия не принимал — налитая ему для тостов рюмка всегда оставалась полной. Ну а когда работа была завершена, решил, что настала пора расслабиться. Хозяйки накрыли нам небольшой стол, поставив всё, что обычно стояло на дегустациях, и удалились. Мы посидели, поели, поболтали. Ну и выпили, конечно. И тут Йозеф, взяв с меня слово, что я не стану пересказывать сотрудникам Самарского мясокомбината, то, что он мне сейчас скажет, сказал: «Слава, я объехал весь мир. Бывал на огромном количестве колбасных производств. И могу тебе с ответственностью заявить: вы, русские, сумасшедшие! Вы делаете лучшую в мире колбасу. Ведь в мире — как? Хорошие куски мяса продают в магазине, а то, что останется, пускают на колбасу. Вы же — наоборот! Везде уже используют интенсивные технологии — химию, а вы «Московскую сырокопчёную» тридцать дней коптите! Причём, как я узнал, на опилках, которые специально из Сибири везёте! Вы точно ненормальные!»

На другой день Йозеф Роубик уехал. А добавки с искусственными оболочками вошли в нашу жизнь. И мы теперь си-и-ильно продвинулись по пути к душевному выздоровлению. И живём по-новому. Почти как в Австрии. В смысле химии, конечно.

Послесловие

Событий и интересных моментов в моей жизни немало. Было, есть и, надеюсь, ещё будет. И рассказывать о них можно, бесконечно. Рассказываю, а в памяти всплывают все новые и новые детали, события, персоны, ощущения... Думаю, так происходит с каждым. И, может быть, наш разговор станет для кого-то отправной точкой его собственных воспоминаний. Если захочется поделиться, пишите: SlawaBarSPB@gmail.com Прочитаю обязательно. А, может быть, даже отвечу! :)

А в Питере, да, я уже шесть с лишним лет. И чувствую здесь себя как дома, но... Но главное осталось в Самаре. И это — люди. Помню всех. И хочу сказать спасибо тем, кто и меня не забывает. Кто пишет, заезжает в гости. Надеюсь, этим летом удастся и мне на несколько недель приехать на родину. Так что увидимся.

Записала «Свежая газета», №3-4,