Дмитрий Денисов и его Самара

Мы знакомы с конца 80-х. Мы — дружбаны и работали в одних газетах. И мне казалось, что про Денисова я знаю все. А оказалось, что не знаю ничего. Ни о нем, ни о его Самаре.

— Моя Самара, Свет, это Масленникова. Я там вырос. В доме 42. 42-й по Масленникова, 10-й по Московскому шоссе. Он угловой, этот дом. И он заводской. Дом 4-го ГПЗ. Мой папа всю жизнь на этом заводе работал. А бабушка и дед вообще вместе с этим заводом были сюда эвакуированы.

Моя бабушка Мария Васильевна Денисова и мой дед Алексей Михайлович Денисов приехали сюда из Москвы, но они не москвичи. Бабушка из села Торбеево. Это Саранск. Мордовия. Она полукровная мордовка, а про родину деда ничего не могу сказать. Я родился в 66-м, а дед в 61-м умер. Есть фотографии. Я на него очень похож. Но откуда он, каким образом попал в Торбеево и как бабушку оттуда выдернул? Тайна, которую наша семья до сих пор разгадать не может. Для нас их история начинается с Москвы. Они — в Москве, дед работает на Первом подшипниковом, бабуля — в карамельном цехе легендарной кондитерки «Рот-Фронт»; война, и их вместе с Подшипниковым эвакуируют в Куйбышев.

Они приехали сюда в 41-м, дед и бабушка. И здесь родился мой батяня, Борис Алексеевич. Он младший из четверых сыновей. И про то, как завод тут строился, ему рассказывал его отец. Они, рассказывал дед, буквально вручную, лопатами, в помощь экскаватору рыли фундамент, заливали бетоном, и тут же ставили станки. Подводили электричество, чтобы горела какая-то лампочка, чтобы шпиндель крутился, и только после этого возводили стены. Сначала — станки. И чтобы работали. А после смены дед — в военкомат. Это уже по рассказу бабушки. Несколько раз ходил: отпустите на фронт. Ему говорят: «Михалыч, ты сдурел? Кто за тебя шлифовать будет? У тебя шестой разряд, высшая квалификация! Кто?»

Свет, мы все на 4-м ГПЗ работали. Все. Трудовых династий на заводе было несколько. Они были богатые, разветвленные. Наша, денисовская, тоже была многочисленной.

Сам я после армии на завод пришел. Попал к отцу в ученики, остался у него сменщиком, и мы четыре года работали на одном станке. Первая смена — его, вторая — моя, через неделю менялись. У нас была интеллигентная, если это применимо к делу, связанному с маслом и стружкой, специальность. Мы были координатчики-расточники. Мы делали чрезвычайно сложные, с очень жесткими допусками, очень точные изделия для цеха холодных штампов.

Цех холодных штампов 4-го ГПЗ штамповал сепараторы. Это часть подшипника, которая держит шарики. Шарики делали через дорогу. Там сейчас «Караван», в этом цехе. А мы с отцом делали инструмент для изготовления сепараторов. Отец, как и дед, был специалистом высочайшего класса. Я как-то получил от него письмо. Я служил, и приходит письмо, и отец мне с гордостью пишет, что вся его продукция идет теперь с его личным клеймом — «Борис Денисов» и не нуждается в контроле ОТК. И именно сегодня, 14 апреля, ему исполнилось бы 74.

***

Он в 44-м родился. Жил с родителями на Киевской, в крошечной, в пару раскладушек буквально, комнате, а учился возле старой пожарки. В 75-й школе. Чернореченская, Дачная. Вот там. А я учился в 110-й, и это была удивительная школа. Это была последняя в городе восьмилетка. Она стоит... стояла (там сейчас один из корпусов училища культуры) на углу проспекта Масленникова и Подшипниковой. И она была такая... уютная. Мы приходили вот прям как домой. Да и до дома рукой подать. Чтобы добежать до дома и съесть бутерброд, приготовленный бабушкой к большой перемене, мне нужно было 30 секунд. Смолотил и — обратно в школу. В уютную маленькую игрушечную школу, где все знали всех. Несмотря на текучку. Рядом же военный городок, и почти каждый год на одну пятую класс обновлялся за счет детей военных.

Металлолом — да, макулатура — да, танцы — в спортзале. Под магнитофон. «Маяк-203». Музыка? Итальяшки, конечно же. Это же 81-й год. 81-й, 82-й. Послабления? Никаких послаблений. В том то и дело, что никаких. Одноклассница у меня была. Маринка. Ну и приходит она на дискотеку, а там... Феличита! А она в атласном комбинезоне с тонким, тонким лампасиком. И она пришла одна вот такая. И дирекция школы обязала Татьяну Васильевну, нашу классную, устроить судилище. Что, мол, за потребительский подход к жизни? А мы сидели и молчали. Ну а чё сказать? Ну нашла Маринка возможность и пришла вот такая красивая. И мы ею любовались. И кто решился, пригласил на медленный танец. В обнимочку, да. Дистанция — 45 сантиметров. 45, не меньше! Ну разве ж могли мы ее осуждать?

Кино? В кино мы ходили... ДК 4-го ГПЗ — это, вообще говоря, праздник. Но были два кинотеатра попроще. Неблизко, но, тем не менее, пользовались популярностью. «Вымпел», угол Революционной и Гаражной, и на Скляренко — «Спутник». Его то ли сломали, то ли перепрофилировали. А был кинотеатр, и мы с отцом туда ходили. Я маленький, но получается, что и отец не сильно большой, потому как мы с ним раз шесть или семь ходили в этот «Спутник» на утренний сеанс смотреть «Виннету, сын Инчу-Чуна», в главной роли Гойко Митич. Семь! А надо же еще было время выбрать, когда у отца вторая смена. Когда он сможет на утренний сеанс, 10 копеек — билет, сходить со мной в шестой или седьмой раз на фильм про индейцев.

Большой популярностью у местного населения, особенно юного, пользовались походы в Ботанический сад. На озеро в «Ботанику» и ловить там тритонов. Ловили, в банки складывали с какой-то травой, с вот этой вот мутной озерной водой. Она, естественно, на третий день протухала, тритоны дохли...

Полазить? К тому времени в нашем районе уже все было застроено. И полазить мы могли только в одном месте. Но это было суперское место. Бомбоубежище. Недалеко от бывшего моего дома. И там, по-моему, до сих пор вот этот вот оголовок. И уж не знаю, в каком убежище сейчас состоянии, а мы легко проникали. Замок — на двери, но мы то знали что он давно сломан. И мы проникали, а там — противогазы. И мы их надевали и шарили по стенам фонариками. Волга? Моя Волга, мой пляж — это Некрасовский спуск, старая набережная, первая очередь. Почему? А потому что на углу Фрунзе и Некрасовской жили Анна Никитична и Леонид Иванович Ефремовы, родители мамы. Они занимали маленькую двухкомнатную квартирку в доме 102 по Фрунзе, причем двухкомнатной она стала в результате каких-то невероятных архитектурных решений. Невероятных, магических просто, поскольку изначально была сушилкой, где сушили сушки и кренделя. Изначально в доме 102 по улице Фрунзе была пекарня. Сейчас там банк. И там все переделали. Но я знаю, где подлезть, чтоб увидеть крышу дома, в котором жили мои дед и бабушка.

Они не самарские, Ефремовы. Дед, Леонид Иванович Ефремов — сын сочинской телеграфистки. Моя прабабушка Агния Петровна в Сочи всю жизнь. А дед помотался, будьте любезны. Вплоть до Дальнего Востока. Они с бабушкой и женились в Хабаровске. На свадьбу получили роскошный подарок — здоровенный чайник. В нем на всю свадьбу и варили праздничные пельмени.

Они были железнодорожники. Она, правда, на железке работала недолго. А чего? Леня-то вон какой грамотный. На хороших должностях, на хороших зарплатах. Женились в Хабаровске, а дочь их, мама моя, Валентина Леонидовна, родилась в Оренбурге. А в четырнадцать лет приехала с родителями в Куйбышев и стала учиться в машиностроительном техникуме.

Батя, кстати, тоже в машиностроительном учился. Решил повысить квалификацию и пошел в техникум. В тот, что на Масленникова. Против 144-й школы. И мы с мамой ходили его с занятий встречать. И много-много лет спустя, даже и после того, как вышел фильм «Большая перемена», который безумно люблю и знаю близко к тексту, я вдруг понял, насколько это все похоже. Мы выходили из дома, шли по Масленникова, навстречу шел отец... С какой-то папочкой... Кстати, они и познакомились на заводе, мои родители. Она учится в техникуме, и — практика на 4 ГПЗ. И она приходит в цех, а тут такой... Ну, ладно, пусть он в очках. Но он обаятельный! От него, что называется, прёт! Вот и сложилась семья. Она была совсем молоденькой, моя мама, когда я у нее родился. У нас с ней разница 20 лет всего-навсего...

***

Велосипед? У меня не было своего велосипеда. Никогда. И магнитофон я брал, что называется, погонять. На день, на два. У одноклассника. Велосипеда у меня не было, но... он у меня был! Он стоял в подъезде под лестницей. И на нем катались все вообще. Кто первым сел, то и ехал. Он был ничей. Он был всехний. А машин в нашем дворе было не просто мало, а вообще одна. Белая Нива. Серега из пятого подъезда купил. Он ее купил и в ней ночевал. Пять ночей. Чтобы не увели. А однажды к нам во двор как-то хитро Форд зарулил. Какая-то нелегкая занесла. И у нас у всех просто варежки отворились и все слова кончились. Форд, господи, Форд! Толпа собралась. А человек из этого чуда буржуйского вылез с авоськой и пошел в гастроном купить там себе чего-то. У нас же гастроном был в соседнем доме. Там и сейчас — продукты. Но гастроном моего детства — это нечто особенное.

Моя бабушка Мария Васильевна отвечала у нас в семье за продовольственное обеспечение, и стратегия добывания пищи у нее была трехступенчатой. Многоходовочка такая. Сначала она сидела дома. Мы жили на первом этаже. Она сидела у окошка и смотрела, бдила буквально, не подвезли ли чего к гастроному. Наши окна выходили во двор, а именно во дворе происходила разгрузка.

Бакалея мало интересовала. Интересовала главным образом колбаса. По два десять вареная и по сорок шесть копеек ливерная — повседневное. Два восемьдесят с жирком и по рублю семьдесят печёночная — праздничное. 3.50 — ветчина, это вообще «вышак». Это Октябрьские и Новый год. Все. Чаще мы не могли себе позволить. Сначала — дорого, потом — по талонам, потом вообще никакой.

А когда колбаса была и ее везли, бабушка караулила привоз из окна, а потом выходила караулить на скамеечке возле подъезда. Тогда еще возле подъездов стояли скамейки. Недавно зашел в этот наш двор. Просто посмотреть, какие деревья еще остались. Тополей у нас во дворе было много. И каждое лето — пуховое. И мы жгли пух. Гоняли нас. А потом потихоньку, прикрыв рот ладошкой, чтоб мы не слышали, говорили соседу по скамейке: «Слава богу, что малышня все повыжгла. Хоть дышать будет чем».

Ну и бабушка — вот на этой скамейке. Подтягиваются другие бабушки из подъезда. И бдят уже всем составом в режиме открытого наружного наблюдения: придет фургон — не придет. Машина пришла, бабки — в гастроном. Cвета, я вырос на подоконнике этого гастронома! Подоконник там низкий, я — на нем, а бабки — в очереди. И я их всех помню. Тетю Зину, тетю Лиду, Тамарку, тетю Надю-хромоножку, Машку по кличке Москва. Все знала. Всегда всем готова была объяснить. Про все . Вообще. Их, может и... Ну, дай бог, чтобы хоть кто-нибудь... А по возрасту они... Но я их помню. Я их помню всех. Я вырос у них на глазах.

***

Драки? А ты как думаешь? Нам 12, 13, у нас, ну давай без ханжества, пора полового созревания. Первые гормональные всплески, первые любови, проводы девочек. С портфелем и без. И первые из-за девочек битвы. До первой крови из носа. Из-за девочек у нас дрались на заднем школьном дворе.

В мое время при 110-й существовала школа фигурного катания. И это была каста. Преподаватели над фигуристами кружились как ястребы: не дай бог, кто лишнюю конфету, лишнюю булку на перемене съест; на тренировку на пять минут опоздает. Два класса. А с задней стороны школы — каток. Каждую зиму заливали. Вот они там тренировались. Ну и в спортзале. Но зимой всегда на катке. И выкоздрючивали все, что положено выкоздрючивать. В костюмах! Вот в этих своих трико, узких, с блестками. И коньки у всех — фигурные. Фигурные коньки, понимаешь? Каток, за катком — забор воинской части. И вот там-то за девочек до первой кровянки и дрались. Но это было ерунда. Настоящие битвы начались позже.

Это был период, который в свое время отразила полуполосным, причем в формате А-2, материалом «Комсомольская правда». Публикация называлась очень коротко. В одно слово — «Фураги». Это моя юность.

Я не носил мохеровой фуражки. Я не прикалывал на лацкан значок с Лениным. Между тем, Масленникова был фуражеский район. Это был фуражеский район, и все мои дружки носили мохеровые фуражки, значок с Лениным, белый шарфик, штаны-дудочки и ботинки... по возможности, коры. «Я коры новые куплю...». И вот тогда, в период моей молодости, были битвы. Между фурагами и быками.

Фураги жили на Верхнем проезде. Верхний проезд — это Масленникова\ Московское шоссе. Нижний — Масленникова\ Ново-Садовая. Фуражьим районом был Верхний проезд. А быки жили в районе 41-й школы. В частном секторе. Космы, брюки-клеш, рубашки с огромными воротниками. Все в противовес фурагам. И битвы были жесточайшие. Вооружались гитарными грифами. Дерево крепкое. Вворачивали в грифы шурупы и выходили с этим на кровавые бойни. По 150-200 человек. На стадионе «Волга» бились. За стадионом «Волга». За Фабрикой-кухней. Бились возле 41-й школы. У Волги. Тогда еще набережной тут не было — деревянные домишки и узкая береговая полоска, на которой можно было как-то маневрировать.

Я в битвах не участвовал. Все мои дружки были фурики и все бились. Я — нет. Все мои дружки стриглись коротко. Я не стригся. Все ушивали штаны, а я в обыкновенных ходил. И при этом собирал вокруг себя, Светка, не сочти за пижонство, до полутора десятков человек.

***

Они все были в фуражках и с Лениным на груди, мои дружки. А я был с гитарой. И на площадке 4-го этажа 6-го дома по Московскому шоссе пел им: «Соседи Сёма с Моней отправились в лякторий, \\Жена моя Дуська билет взяла в кино, \\А я, пролетарий, подался в планетарий — \\Хотел посмотреть на Вселенную давно.\\ Летают кометы, вращаются планеты, \\Давно бы пора бы отдать бы якоря. \\Сижу еле-еле, конечности взопрели, \\Снимаю галоши, снимаю прохаря». Или из Северного: «Над обрывом есть маленький садик, \\Грустно, грустно там Нинке одной. \\К ней приходит молоденький парень,\\ Парень в кепке и зуб золотой».

Какие-то зашкрябанные, зашумленные, с песком, чудовищным записи на магнитофонных бобинах. Кто-то их из Одессы привозил, кому-то из наших передавал, тот перезаписывал...

Существовала легенда. Что в соседнем дворе живет мужик, который Северного видел живьем. В «Гамбринусе». Живьем. А живет в соседнем дворе и кличка у него Тентель-Вентель. И мы в конечном итоге находим этого Тентель-Вентеля. Мы его находим! Он совершенно неадекватный. Человек — фантазия. В параллельном мире существует. В своем. И чего-то себе там рисует. И мы сидим с ним во дворе на скамейке возле пятиэтажки, обшарпанной, не крашенной никогда вообще с момента постройки, мы сидим на скамейке с этим Теньтель-Вентелем, и он говорит: «Я — в «Гамбринусе», и выходит Аркадий Северный. Маленький, плотный. Коренастый такой».

Он врет. Он отчаянно врет — Северный не был ни маленьким, ни плотным. Но об этом я узнал много позже. А тогда... Тентель-Вентель так верил в эти свои фантазии, а рассказывал настолько артистично, что ты в включался в это безоговорочно.

И — да, Света, да, я был двуличный. Я был лучшим другом фураг, и я был комиссаром областного комсомольского штаба. Я пел блатные песни и был отличником, круглей не бывает. Последние два года учился в 63-й школе, в легендарной физико-математической школе на Степана Разина и собирался поступать в медицинский. Но документы отнес, так вышло, в авиационный. Специальность 0701. Радиотехника. А через год, в 85-м, меня призвали. Вот был тогда такой очень хитрый, затейливый период. Есть военная кафедра, нет военной кафедры — не влияет. Берем всех. И брали всех — авиаторов, медиков... Всех. Ну и через два года возвращаюсь.

***

Возвращаюсь из армии, в руках — cумка «Адидас». Настоящий «Адидас»! В Самаре такую тогда можно было взять разве что в «Березке». Но я служил в Чехии. И я, Света, чтоб ты знала, танкист. Командир среднего танка Т-72. Военный специалист 1-го класса, отличник военной и политической подготовки, делегат комсомольской конференции Центральной группы войск. И, между прочим, имею государственную награду. Медаль Министерства обороны от имени Президиума Верховного Совета СССР за отличие в воинской службе второй степени. Где отличился? А мы с чехами совместные учения хорошо отыграли. Ну и, кроме того, я исполнял обязанности старшины роты.

На каких условиях я эти обязанности исполняются, узнал только по возвращению домой. Когда уже нельзя было откатить. А условия были очень простые. Если срочник исполняет обязанности старшины роты, то есть, обязанности прапорщика, то получает к денежному довольствию доплату. Тогда это были 50 рублей, или 500 крон по тогдашнему же пересчету. Но я никаких доплат не получал. Почему? Об этом можно только догадываться. Но зато — медаль.

Как гражданское население ЧССР к нам относилось? А мы были для них оккупантами. Мы выезжали за ворота... У нас было две площадки караула. Одна на территории полка, другая за территорией полка. И вот — вторая площадка, второй караул, мы выезжаем сторожить склад боеприпасов Центральной группы войск. ГАЗ-66. Тупорылый такой. Тент на кузове, открытый, естественно. Сидим. Автоматы на коленках — прикладами в бедро, стволом вверх. Мы никому ничего не предъявляем. Просто едем. Молча. Но мы едем, а чехи показывают нам козу и кричат: «Оккупант! Оккупант!»

Мне же довелось служить в достаточно необычном месте. Оломоуцкий округ, Место Либава. То, что во все времена называлось чешской Cибирью. По двум причинам. Первая причина — это климат. Вторая — туда всех ссылали. 68-й год, конец «Пражской весны», и вот туда, в это место — всю, так называемую, контру. И вот поэтому мы — «оккупанты».

И, конечно, никаких увольнительных. Единственный раз вывезли ротой в город. Когда мы хорошо отыграли вот эти вот учения с чехами. На огромном полигоне. С поражением какого-то рекордного процента целей. И в качестве поощрения роту отправляют автобусом в город. На один день. Экскурсия. С посещением зоопарка и кафе.

Пражские события — это 68-й год. Моя служба: 85-й- 87-й. Двадцать лет! И — по-прежнему оккупанты. А мы чё? Нас закинули — cлужим. Но никаких увольнительных.

***

«Адидас» где взял? А это все в полку. Магазин, московское снабжение. Мальборо? Нет. Какие срочнику Мальборо? Что ты! Табачное довольствие — 18 пачек сигарет, и если «Северные», 18 копеек — пачка, то это уже счастье. А в основном — «Гуцульские», 11 копеек — пачка. А поскольку копишь на подарки родным, то в основном «Гуцульские» и куришь. А спортивную сумку я вез сестре. Она младше меня на шесть лет. Анна. Сейчас она Прохорова и известный автор и исполнитель самодеятельной песни. Ее тексты можно найти на ресурсе Стихи.ру... А по профессии преподаватель. Биология и география. И классно играет в теннис. С детства. И вот ей — спортивную сумку. Бабушке Марии Васильевне привез платок. Привез две коробки чешских конфет, которых здесь никто никогда не видел. Вкусные, и коробка большая. Но до бесстыдства легкая. Ну и в военгородке было удивительное снабжение литературой. На русском. Стояли книжки, которые здесь тогда можно было только из-под прилавка взять. И то не во всяком магазине. И я привез роскошное совершенно издание «Похождений бравого солдата Швейка». Роскошное! Жесткий переплет, золотое тиснение...

Афганистан? Афганистан уже был позади. Когда я вернулся, Афганистан был уже практически позади. В 88-м же начали войска выводить. Весной 88-го. И мне, конечно, повезло, что меня не на юг отправили, а вот туда, на Запад. В этом смысле повезло, да. Потому что Афган, он прошелся и по нашему дому. По нашему, третьему подъезду, нашего, 42-го дома. Нет, не погибли. Вовка вернулся. Но совершенно, скажу тебе, сумасшедшим. Нет его уже. И давно уже нет, cветлая ему память. Он был старше меня, Вовка Евдокимов, и из Афгана он вернулся за год до того, как я вернулся из Чехии.

Почему в КуАИ не восстановился? А потому что возвращаюсь, а бабушка уже лежит, а мама не работает — один отец семью тянет. А на мне рубашки трещат, а штаны падают — надо одеться. Ну и иду на завод.

На специальность 0701 в 84-м году приняли 130 человек. И многие из тех, кого, как и меня, со второго курса призвали, отдав родине долг, восстановились. Но, получив диплом, по специальности пошли работать лишь шестеро. Кто-то на рынке торговал компакт-дисками, кто-то в Тепличном гвоздики выращивал...

Я в 87-м из армии вернулся. Пошел на завод, а в 91-м написал заявление об увольнении.

Старшим мастером отделения у нас был Коля Андреев. Отделение холодных штампов инструментального цеха 4-го ГПЗ, старший мастер Коля Андреев, и он мне говорит: «Какое заявление? Куда ты собрался? Какой фотоаппарат? Какая газета? Завод! Он 50 лет тут стоит. Завод — это навсегда!»

В 91-м я с 4-го ГПЗ ушел. В 93-м 4-го ГПЗ не стало.

У меня дома книжка лежит «Куйбышеву-400». Денисовы там занимают два разворота. Мы попали в юбилейное издание, притом что конкуренция была довольно жесткая — несколько трудовых династий на заводе. Но Рудаков сказал... Тогда генеральным был Николай Рудаков, и он сказал: «Вот они будут нас представлять». И Денисовы там на четырех страницах. И книжка здесь, дома. Книжка есть, а я... Я проезжаю по Московскому шоссе и боюсь голову в сторону заводской территории повернуть. Одни кирпичи. Да и кирпичей уже почти не осталось. А то, что осталось... Оно холодное. Холодное. Понимаешь?

«Свежая газета. Культура»