Герман и Глеб

У Германа Николаевича Дьяконова — юбилей. Автору одной из самых увлекательных и при этом глубоко познавательных колонок «СГ.К», а по совместительству ученому, блестящему преподавателю, полиглоту, участнику легендарной самарской команды КВН 68-го года, книгочею и философу — 75. И мы собрались было по заведенной традиции спеть коллеге редакционный дифирамб, но подумали и решили делегировать это сыну юбиляра — Глебу Германовичу Дьяконову.

Отец ваш человек книжный, и, помню, поразил меня, признавшись, что читать выучился трехлетним по книжкам своего отца, тогда слушателя совпартшколы. И главным образом это были произведения классиков марксизма-ленинизма.
— «Манифест коммунистической партии», да. Пенял еще деду: «У тебя книжка про призраков, а ты мне ее не показываешь».
А у вас с чего началось знакомство с литературой?
— У меня в этом смысле все в рамках традиции. Сказки. Правда, обычно родители сказки детям читают из книжек. А отец сказки сам сочинял и сам же иллюстрировал. У него были одинаковые совершенно перьевые авторучки, которые он заправлял разными чернилами — зелеными, красными, голубыми, фиолетовыми, черными. Вот этими ручками и рисовал. А персонажей было трое. Того, что побольше, звали Уховерт.
Как?
— Уховерт. Есть такое насекомое — двухвостка. Знаете, наверное. На самом деле, это уховертка. А ее муж соответственно — уховерт. Но тот, что был у отца в его комиксах, к насекомому никакого отношения не имел. По крайней мере визуально. Он выглядел как инопланетянин из «Тайны третьей планеты» — с большими такими ушами. У Уховерта была жена Уховертка и тоже какую-то ключевую роль в комиксах играла, хотя появлялась не часто. И, наконец, третий персонаж - Моллюск. Но опять же не был похож на моллюска. Такой мохнатый шарик с ножками.
То есть, эта была космическая Одиссея?
— Да нет. Они занимались вполне земными делами. Но все время вляпывались в истории. Вот эти истории отец и рисовал на тетрадных листочках. У него было очень много всяких тетрадей, и он всегда что-то писал, готовясь к лекциям. Я пытался ему подражать. Вытребовал себе тетрадь и тоже что-то «писал». Писать при этом не умел. Знал буквы, мог изобразить печатные, но так, чтобы прям тексты — нет. И, тем не менее, сидел рядом с отцом и, как и он, «готовился к лекции». Вот на листочках из этих тетрадей отец комиксы про Уховерта и рисовал. А потом, уже лет, наверное, мне было пять, появилась новая серия сказок. Про девочку с коробочкой. Имени, насколько помню, у этой девочки не было, просто — Девочка с коробочкой, а коробочка у нее была не простая, а с кнопочками. Кнопки были разного цвета, и в зависимости от того, на какую нажать, возникало то или иное научно-фантастическое явление. Если, например, нажать белую, вокруг девочки образовывалось силовое поле, которое не пропускало к ней никакие объекты. И именно таким образом Девочке с коробочкой удалось спасти чилийского коммуниста Луиса Корвалана. Чилийские реакционеры собирались поставить его к стенке и расстрелять, но прилетела Девочка с коробочкой, нажала на одну кнопку, пули отскочили от силового поля; нажала на другую и вместе с Корваланом улетела в счастливое будущее.
Я бы с наслаждением слушала такие сказки.
— Я и наслаждался. Но папашка мой тип коварный, и, когда ему надоело выдумывать каждый день новую сказку, он решил меня самого научить читать. Мне еще и пяти не было. Мне было три, но он стал ко мне подкатываться. А я в детстве субъект был весьма категоричный и сказал: «Идите вы, папенька, со своим чтением куда подальше, нас не интересует». И он уж и так, и эдак пытался мне объяснить, насколько это круто — уметь самому сказки читать. Но я был тверд. Нет и все. И тогда он говорит: «Хорошо, учиться читать не будем. Давай изучим структуру букв». — «М-м-м, — сказал я. — Структуру? Давай».
Садами и огородами решил подобраться.
— У него было очень много книг по его специальности. И одна из них называлась «Структуры данных». Я не понимал ни первого слова, ни второго, ни обоих этих слов вместе, но сам факт, что есть такая книга меня очень радовал и воодушевлял. Берзтисс — автор.
А там вообще про что?
— Применение математической теории к задачам обработки данных. Я не читал этой книги, честно говоря...
Хотя программист по работе.
— По работе я, скорее, менеджер сейчас, чем программист. А по образованию, да, инженер-системотехник.
И выбора у вас, думаю, не было. Ну если человека учить грамоте по текстам задач обработки данных, то ему не остается ничего другого, как идти учиться на системотехника.
— Тем более, что я еще и очень любил к отцу на работу ходить. Когда в школе учился. Я приходил к нему в институт, а он мне задачки подбрасывал. Типа: возьми перфоленту и сиди читай. Объяснил, каким образом пробиваются отверстия на перфоленте, в каком порядке, что они значат, и я сидел и с большим интересом перфоленту расшифровывал.
Отец тогда в политехе работал?
— В политехе, да. В первом корпусе — восьмой еще не построили. И друзья мои, одноклассники, со мной тоже к нему ходили. И мы не только читали перфоленту, но иногда и что-то программировали. Сейчас в фейсбуке в моде опрос: каким был ваш первый компьютер? Вот мой первый компьютер — М7000.
Это тот, что с комнату?
— Чуть поменьше. За операторским пультом в восьмеричных кодах нужно было вводить адреса ячеек и команды, которые туда заносятся. То есть, там напрямую в память записывалась программа в восьмеричных кодах, которая потом запускалась на выполнение. И помню, когда нам удалось вывести на монитор слово Глеб, программа включала в себя просто безумное количество строк.
И времени, наверное, пропасть?
— Несколько визитов в политех у меня заняло написание этой программы. Сейчас уже, конечно, так не программируют. Сейчас можно вывести целую книгу одной командой.
Далеко ушел прогресс. Но я вас прервала на «Структурах данных».
— Ну вот так получилось, что самого этого произведения я так и не прочел, но оно сыграло решающую мотивационную роль в обучении меня чтению. Выучить ребенка читать под соусом изучения структуры букв — это...
Педагогическое ноу-хау.
— Педагогическое коварство, я бы сказал. Вообще отец очень тонко чувствует, как можно заинтересовать ребенка. А я был жутко капризным и жутко противным ребенком. Вот я нынешний себя вот того, наверное, на дух не перенес бы. А для отца каждый мой каприз был не более чем поводом проявить находчивость. Скажем, я заболел. Нужно измерить температуру. Мерить температуру я категорически отказывался. Мне казалось, что пять минут с градусником под мышкой — это невыносимо, да и нет в этом никакой необходимости. И тогда отец говорит: «Окей. Бог с ним с градусником. Давай с тобой поставим научный опыт». — «М-м-м, — говорю я, — научный опыт? Неплохо. Как мы это сделаем?» Он берет лист бумаги и сверху крупно пишет: научный опыт. А я уже умел читать. Ага, думаю, сейчас будет научный опыт. Отец достает градусник, встряхивает, заносит данные на листок и говорит: «Суй под мышку». Засекает время по часам с секундной стрелкой, вынимает градусник, заносит на листок новые показания и строит график роста показаний в зависимости от времени. И все. Безоговорочно. Никаких там тебе: не хочу, не буду. Научный опыт, значит, научный опыт.
Отец ваш — книжник, и дом его, естественно, полон книг. И в основном это книги на польском...
— Польский, чешский. Ну потому что в магазине «Дружба» — это были основные, наверное, языки.
А он там по-преимуществу книжками и затоваривался, в московской «Дружбе».
— Отец страшный любитель детективов, а в советские времена в стране не только с детективами, вообще с читабельными книжками было напряженно, а те же поляки детективы сериями издавали. И Агату Кристи, и Чейза, и Хэммета, и кого хочешь. И до сих пор, к слову, папенька к детективам не охладел. И читает, и ребенку моему, внуку своему, постоянно их дарит. Последнее из подаренного: Агата Кристи, Postern of Fate, и Майкл Коннелли, Chasing the Dime — обе на языке оригинала. Сыну шестнадцать, и он читает на английском вполне свободно.
А вы не читали на польском? Чешском?
— Пытался. По приобретенной уже в более зрелом возрасте, 14 лет, но всё в той же «Дружбе» книге про Старину Шурхэнда. Есть такой писатель Карл Май. У него — серия книг про индейцев, вот эти все вестерны. И одного из героев зовут Шурхэнд — Верная Рука. На экраны тогда вышел фильм, по-моему, производства ГДР, там играл всеми советскими женщинами любимый Гойко Митич. Он играл Винетту — вождя апачей. Имени актера, который играл Шурхэнда, не помню, но в общем, кино было страшно интересное, и мы с одноклассниками смотрели его раз, наверное, пять. В «России», да — мы тогда жили на площади Урицкого. И вот уже в Москве я пришел в «Дружбу» и купил книжку. Я же знал, как отец изучил первый свой иностранный язык, английский. «Я взял, — рассказывал он, - книжку на английском и стал читать». Ну и я попробовал провернуть такой фокус. Купил Мая, книжка была на чешском, словарик и прочел несколько десятков страниц. Не могу сказать, что как-то сильно продвинулся в изучении чешского, но, когда оказался в Праге, то понял, что вполне себе ухватываю смысл и даже получил комплимент от официанта: «Mluvite jste česky jako sam čech!».
В какой школе вы учились?
— В 36-й. Возле парка Щорса. Там, где к улице Урицкого примыкает улица Желябова, ныне Аксакова. Сейчас это, по-моему, 137-ая. Восемь лет проучился в 36-й, а в 9-м перешел в 63-ю.
В школу отца вызывали? Ну если вы были столь суровы с родителями, то, наверняка, и учителей умучивали. Вопросами, как минимум.
— Ну нет. Я не настолько... Я же был по сути шарообразным отличником все годы учебы. Хотя оценки по поведению у меня колебались, да. Между удовлетворительно и неудовлетворительно. Но это больше среда определяла. Нельзя было быть уж совсем...
Ботаном.
— Железнодорожный район, он предъявлял определенные требования к твоему поведению.
Район жесткий, да. А еще же и годы.
— Я учился с 80-го по 90-й, и по нынешним временам... Я вот смотрю на своего ребенка... У них и конфликтов-то таких нет, которые бы требовали разрешения при помощи силы. Эти ребята другие. У них другие интересы. Если мы при любой возможности бежали на улицу, то им не нужно никуда бежать. У них — скайп. И куча других чатов. Соцсети. Возможность общаться в любое время дня и ночи. И из любой точки. Им необязательно бежать во двор, чтобы социализироваться или обсудить вопросы, которые их волнуют.
А вы бежали и попадали в истории?
— Попадал, конечно.
Папа выручал?
— Отец-то? Не-а. Это не та сторона жизни, которой я гордился, и у меня не было ни малейшего желания омрачать наше с отцом общение всякой такой ерундой. Тем более, что всегда было что обсудить за пределами того, насколько непотребно я веду себя вне дома.
63-я школа — школа физико-математическая. Это выбор отца?
— Мамы. Она — программист. Они учились вместе в политехе. Но своему увлечению информационными технологиями я скорее обязан отцу. Вот этому его умению заинтересовывать.
Я знаю, что вы еще и музыкалку окончали.
— 10-ю. Фортепьяно. Мама с папой поехали в Болгарию, а в тургруппе оказалась Татьяна Павловна Тихомирова, преподаватель по классу фортепьяно 10-й школы. И как-то они втроем решили, что я буду там учиться. И вот тут-то меня и уговаривать не надо было. Мне сказали: «Хочешь, как дядя Саша Гофман?» У нас был очень открытый дом, и постоянно — куча гостей. И вот один из них — дядя Саша Гофман, который при любой возможности садился за пианино.
Профессиональный музыкант?
— Да ну нет. Они все музыканты-любители. Отец, наверняка, рассказывал вам про джаз. Про все вот эти истории джазовые. Сам он не играл, но всегда был в тусовке, и у него очень много среди друзей музыкантов. Ну а я, проучившись в музыкалке 7 лет и сдав благополучно экзамен, закрыл крышку и больше к пианино не приближался.
Гитара в руках оказалась.
— Совершенно случайно. Я был еще школьник, и нас отправляют после 7-го класса в трудовой лагерь. А я сказал друзьям, что умею играть на гитаре. На гитаре я играть не умел. У меня даже и гитары не было. Пошел, купил...
За 7 рублей. Куйбышевской фабрики.
— На Грозненской была. Куйбышевская фабрика музыкальных инструментов. Но гитару я купил за 14. За 7 рублей уже не было. Купил и в ночь перед отъездом в трудовой лагерь внезапно постиг премудрость струнных инструментов. Понял, что с каждым ладом продвижения по грифу, высота звучания струны повышается на полтона, и буквально за несколько часов освоил бренчание в три аккорда и разучил все блатные песни, которые знал. «За меня невеста отрыдает честно» и прочее того же рода. Ну а дальше... Музыкальную грамоту, ее же не денешь никуда — к любой песню мог подобрать аккомпанемент. Ну а петь мне не надо было учиться — спасибо опять же музыкальной школе. В общем, перед друзьями не ударил лицом в грязь.
А по приезду с полей сколотили банду.
— Банды я не сколотил. Банда в моей жизни появилась уже готовая. И произошло это, когда я учился в 63-й школе. Мой дружок Дима Сукачев по прозвищу Цой сказал, что у них на районе есть банда, которая ищет клавишника. И я к ним присоединился. Клавиши были нужны не всегда, поэтому я то гитару, то бас на себя примерял. Репетировали на Луначарского. В детском клубе «Парус». Даже и концерт дали в одном из дворов. Тогда же во дворах были дощатые эстрады. Вот на такой эстраде мы и выступили. Но на этом все как-то и кончилось. А потом я узнал, что ребята, которые живут в Железнодорожном районе, тоже уже давно экспериментируют. Ну как экспериментируют? В качестве барабанной установки у них были канистры пластиковые и картонные коробки. И я присоединился к ним. А тут удачно подоспел Дом учителя. Георгий Георгиевич Ретинский собирал такой... кружок. У него разные были группы, в разных стилях... В общем, самодеятельные коллективы он собирал... Хотя сложно даже назвать их и самодеятельными коллективами. Мы и играть-то толком не умели, и Георгий Георгиевич давал нам какие-то базовые основы рок-музыки. Но — да, в 90-м году был уже «Самый плохой». Потом в 91-м был «Самый плохой»...
А группа ваша называлась «Торквемада», и это был очень тяжелый рок.
— Это был очень тяжелый рок, да. Барабанщик — Паша Покорский, по прозвищу Лось. Он, кстати, по-прежнему в Самаре. На железной дороге работает. Гитарист — Игорь Банин, по прозвищу Банзай. Тоже никуда не уехал, на телевидении трудится. Ну и я. Вот это было ядро группы. И мы были очень популярны в годы своего существования. Существовали, впрочем, недолго.
А назвали себя в честь...
— Томас Торквемада, великий инквизитор. Испания. 15-й век. Мы думали надо как-то назваться...
Пострашнее.
— Опасно, да. Я говорю: «Давайте назовемся «Великая инквизиция». А Лось сказал: «Подождите. Ну что такое - Великая инквизиция? Давайте работать на вторых смыслах. Кто был самый известный из великих инквизиторов? Томас Торквемада. Вот давайте назовемся «Торквемада».
Как отец относился с тяжести вашей музыки?
— Я подозреваю, что чего бы я ни делал и чего ни сделаю, даже если буду ходить по улицам Москвы на руках без штанов, папа будет страшно мной годиться. На наши концерты он, конечно, не ходил. На наши концерты ходила публика весьма специфическая. Но ему был важен сам факт.
А вот это его увлечение кино, оно было у вас совместным?
— Оно было, скажем так, параллельным. Я тогда очень интенсивно тусовался вокруг института культуры, где на отделении театральной режиссуры училась моя первая жена, а «Ракурс» эта режиссерская компания посещала, как вы понимаете, регулярно. Тот «Ракурс», который был в Доме актера и куда Куперберг с Бондаренко привозили Феллини или Марко Феррери, моего любимого.
Смотрите Феррери и вдруг слышите папин голос.
— Не вдруг. Я, конечно же, знал, чем он в «Ракурсе» занимается. И как-то раз он даже попросил меня себя заменить, и я один фильм, чешский, «Шут и королева», озвучил, сидя в будочке кинотеатра «Художественный». Конечно, это не был синхронный перевод. В кино так не работают. Фильм — несколько сеансов, да и идет он неделями. Так что сначала готовится подстрочник, а дальше уже переводчик в будке с ним сидит и работает.
Творческая у вас семейка.
— Мы не сделали это творчество своей профессией, но... Вот эта склонность к театрализации, она нам помогала всегда. И мне, и отцу. Отца же очень любят студенты. И в том числе за то, что он не читает лекции по бумажке. Каждая его лекция — это маленькое представление. А преподает он по сию пору.
И ведет колонку в СГ. А вы что-то пишете? Помимо текстов к песням.
— Тексты в группе были в основном мои, да. Ну потому что те тексты, которые приносили другие участники... Там не было, конечно, так, как папа в интервью вам подал: «вот вылезет труп из могилы и высосет гнойный твой мозг». Нет. Но слова: «На кровавой реке пахнет кровью и гноем. Там сплошные убийства. Там неспокойно», такой текст был действительно. Поэтому пришлось, выкинув кровь и гной, сделать из этого казахскую народную колыбельную «Спи, малыш Жумагельды». Ну это уже другая история. А про «сам писать»... У нас есть онлайн-издание об американском футболе, которым я занимаюсь последние восемь лет. Так что вот там иногда пишу.
Что подарите папеньке на рождение (Герман Николаевич родился 29 июля, а с Глебом мы говорили в июне, — С.В.)?
— Пока не придумал. Надо бы его спросить, что бы он хотел получить. Когда ему стукнуло 70, дочь младшая, Катя, прямо спросила: «Папенька, что вам подарить?» И папенька сказал: «Знаете, ребята, я вот 70 лет прожил на свете и всегда страшно мечтал, чтобы у меня были кроссовки. А у меня их не было. Вот подарите мне кроссовки». И ему подарили кроссовки. И он был страшно рад.
Хоть и не спортсмен.
— Да, не особо увлекался спортом. Я сам в американский футбол пришел, когда мне было почти 37. В Москве. Нормальные люди в это время уже со спортом завязывают, а я только-только в него пришел, ну и меня не отпустило. Я, наверное, с этим футболом совсем пропал. Это, наверное, теперь у меня на всю жизнь. Потому что я в него не только играю, но и мы с моим другом, уже московским, Володей Платоновым устроили такой бродячий цирк под названием «Школа судей».
Насколько я понимаю, игра зубодробильная.
— Очень такой мужской спорт, да.
И в России настолько популярен, что прям нужда в школе судей?
— В России несколько десятков команд. В Самаре — две: «Медведи» и «Буревестники». И федерация есть.
А то, что вы под 73-м номером бьетесь, судя по фоточке, это случайность?
— Это год рождения.
Что я вас не спросила, а вы хотели сказать?
— Ну это самый сложный вопрос, потому что я папашку своего героического очень люблю и уважаю и готов о нем рассказывать, если не годами, то месяцами. И если вы мне хотя бы какой-то намек дадите на тему...
Намекаю: главные уроки отца.
— Главные... Отец человек очень ровный. Ну вы знаете его манеру общения. Не бывает у него бурного проявления радости, или меланхолии. И он ко всему относится с изрядной долей юмора. И вот это вот философское отношение к жизни и обязательно через призму какого-то юмора; умение любую ситуацию разрешить с позитивным эмоциональным исходом, вот это, наверное, главное, что он в меня заложил. Хотя я бы не сказал, что все остальное — второстепенно. Другое дело, что не все я сумел перенять. Знаете, что больше всего меня в нем удивляет? Его отношение к ребенку. Я не помню случая, чтобы он пытался, что называется, задавить авторитетом и вести себя с позиций: я старший, я понимаю лучше. С детьми он ведет себя, как со взрослыми. Как с людьми равными себе по интеллекту, по значению, по положению в обществе, если хотите. И всегда с огромным, истинным интересом с детьми общается. А дети это очень ценят. Они еще не умеют фальшивить, как мы, взрослые. У них все на поверхности, и видно, как ребенок, даже если это самый избалованный, самый капризный засранец, рядом с нашим отцом меняется на глазах. Я вспоминаю своего сынка, когда ему было года три. Как только к нам приходили люди, он спешил самые лучшие свои качества им продемонстрировать, и делал это настолько бурно, что минут через семь эмоции у него начинали зашкаливать. Он готов был на уши встать, чтобы все убедились, какое он талантливое дитя, и восхитились им. Ну и приехал отец из Самары. Это была их первая встреча, и мы ждали фейерверка. Мы с женой готовили на кухне, а они были в комнате, внук с дедом. И я думаю: ну сейчас Гриша начнет выделываться. Демонстрировать, какой он умный, красивый и вообще молодец. А тут — тишина. Заглядываю потихоньку в комнату и вижу: ребенок сидит на полу, отец — рядом, и они разговаривают как два взрослых человека. Найти в собеседнике такое, что вызывает у тебя подлинный интерес, даже если собеседнику нет четырех — вот это то, чему я так и не научился. И очень жалею. Мне этого не хватает.

Вопросы задавала «Свежая газета. Культура»,

Самара Германа Дьяконова

Дьяконов

Если самарский киноклуб «Ракурс» анонсирует фильм с синхронным переводом с польского языка, или чешского, или словацкого, то из кинобудки наверняка будет звучать голос Германа Дьяконова — кроме русского Герман Николаевич знает еще 16 языков. Не со всех 16-ти может переводить на слух. С польского, чешского и словацкого может. Инязов при этом не кончал — выпускник политеха и 45 лет в политехе преподавал. Теперь преподает в САГМУ. Любовь же к языкам — не единственная фишка этого человека. Дьяконов — участник легендарной самарской команды КВН 68-го года и книгочей каких мало. Сегодня, впрочем, не о книгах. И не о трудностях синхронного перевода. И даже, уж простите, не о КВН. Сегодня о главном городе Германа Дьяконова.

Да ты из каких будешь-то? — Да пензенские мы

«В Самару мы переехали в 53-м. В год смерти Сталина. Я, мои родители и моя младшая сестренка Таня. Самара тогда называлась Куйбышевом, а переехали мы из Пензы. В Пензе я и родился. И в пору моего нежного детства это был такой, я бы сказал, сельскохозяйственный город. В нашем дворе стоял огромный, в два этажа, сарай, и его хозяева разводили коз, свиней, овец. По улицам Пензы спокойно ходили коровы. И отнюдь не священные. В Пензе много было коров, и до того, как печальной памяти Никита Сергеевич Хрущев не приказал частных коров перерезать, пензяки могли пить парное молоко. Молочницы ходили по городу! С бидонами. И кричали: «Кому сметаны? Кому молока?» А точильщики кричали: «Ножи, ножницы, бритвы точим!»...

Пенза уютный город. Правда, неровный. В буквальном смысле. Самарцы, когда в центр собираются, говорят: «Едем в город». А пензяки: «Идем наверх». Неровный город. Неровный, очень уютный, классическая такая провинция. Хотя, вру: не провинция. Один из первых советских заводов по производству ЭВМ, он же пензенский. Завод счетно-аналитических машин — САМ. И ЭВМ «Урал» родом из Пензы. И на космос Пенза тоже работала. Мой двоюродный брат, Олег Трясогузов, одним из первых получил медаль Гагарина. И это не та медаль, которую я видел в наши дни. Это тяжелая, золотая медаль. Всесоюзный научно-исследовательский институт физико-технических радиоизмерений. Вот там брат трудился. Ну а если на прошлое Пензы взглянуть, то тоже не захолустье. Дворянское гнездо. Самара была купеческим городом, а Пенза дворянской. В моем окружении были потомки князя Кугушева. Дворянкой была и моя няня Вера Максимовна Курганова. До третьего класса я был под ее присмотром. В 30-е Веру Максимовну разыскивала Инюрколлегия, чтоб передать ей наследство эмигрировавших во Францию князей Кургановых. Отказалась. В пользу Советской Родины. А сама со слепой своей дочерью всю жизнь прожила в халупе.

Чем мой отец занимался? Трудовую деятельность папа начинал в пензенском железнодорожном депо. Рабочим. Вступил в партию (коммунистом он был убежденным), окончил совпартшколу, стал, что называется, расти и в конце концов его перевели в Куйбышев с прицелом на то, что возглавит Большечерниговский райком КПСС. Но попал в аварию. У шофера служебной машины, которую выделили райкому, случились контры с коллегой, тот подстроил аварию, а отец как раз был в машине. Долго болел, а когда выздоровел, его направили в ДорУРС. Дорожное управление рабочего снабжения. Ведало всей торговлей на Куйбышевской железной дороге — Самара, Уфа, Рузаевка... И отец там сначала был начальником отдела, потом заместителем начальника службы, потом начальником. Конечно, мы не голодали. Но в роскоши не купались — отец был абсолютно порядочным человеком.

Суровые самарские пацаты, пылкие болельщики и фортпост Галины Барановой

Первым нашим жильем здесь была коммуналка. Зато стоял дом на Комсомольской площади. Красноармейская/Вокзальная, которая сейчас Агибалова. Угловой дом. Тот, что с колоннами. Тогда в этом доме жил тезка моего отца, ректор политехнического, а в то время индустриального института Николай Николаевич Панов. Сын инженера-путейца, строителя Турксиба, Панов начинал в политехе лаборантом, вырос до ректора. Потом его в обком забрали. Потом — в ЦК. А ректор был милостью Божьей. Кстати, в честь его предка названа одна из улиц в Октябрьском районе.

Квартиру, в которой мы поселились, до нас занимал начальник дороги Мальгинов. Съехал, квартиру сделали коммуналкой и одну из 4-х комнат дали нашей семье. Одна комната. Но мне она казалась огромной! В Пензе мы жили в отдельной, но небольшой квартире. Отапливались сами, углем; туалет — на улице. А здесь удобства в коридоре, центральное отопление, на кухне — газ, ванная, в ванной — титан. Не газовый, правда. Дровяной. Зато какой стоял запах, когда топили! Сосновые же были дрова. Где дрова хранили не помню, да и надо их было чуть — топили ванную раз в неделю. А так — баня. Ванну принимали в очередь. И полы в местах общего пользования в очередь мыли. И, конечно, на кухне хозяйки гурьбой. Не скажу, чтоб дружили, но легендарных коммунальных склок не было.

Красноармейская 117

Три или четыре года мы жили на Комсомольской площади. И первые недели и даже месяцы я находился в состоянии довольно-таки о сильного напряжения. Дело в том, что как только я приехал из Пензы, мне тут же сообщили: куйбышевские ребята новичков колотят. На вшивость их проверяют. Ну и гулять свободно, как в Пензе, я побаивался. Но в магазин-то за хлебом надо? Он прямо в нашем доме был, продовольственный магазин. Сейчас там гостиница «Voyage», а был 66-й магазин, и я туда ходил. Но с опаской. Поглядывал на местных парней и все думал: «Ну, когда же уже они начнут меня бить?» И в результате этих хождений понял, что слухи о кровожадности самарских пацанов сильно преувеличены. Стал появляться во дворе, подружился с ровесниками, и даже ходил с ними на «Локомотив» собирать под трибунами мелочь. Там же футбольные матчи шли, на «Локомотиве». А у тогдашних мужиков не принято было носить деньги в кошельках — носили в карманах брюк. Ну и поскольку болел народ пылко и не только кричал, но и вскакивал, мелочь — то из карманов и сыпалась. И пацаны ходили ее собирать. Вот так мы тут развлекались. А в Пензе, между прочим, у нас был форпост.

Форпост — это передовой отряд советской детворы по месту жительству. Нашим заведовала такая Галина Баранова. Высокая, худощавая, отец — детский врач — Божьим даром, Иван Иванович Баранов. Галя, как я теперь понимаю, планировала сделать карьеру по комсомольской линии, ну и возилась с нами. Посреди двора была огорожена штакетничком невысоким площадка, мы ее песочком усыпали, шишками разграничили территории звеньев, поставили в центре флагшток, и летом каждое утро под барабанную дробь поднимали флаг. Как сейчас слышу: «Товарищ председатель совета дружины...» В одном из сараев у нас была пионерская комната. Настольные игры, книжки, журналы... Настоящее советское детство. До тимуровской команды нам, конечно, было далеко — помощью старикам, женщинам и малышам мы не занимались. Сами были в сущности малыши. Меж тем, во дворе нашем жили люди, прошедшие войну. Инвалиды жили. Она же только кончилась, война. Пять — шесть лет назад. Крылья самолетов во дворе лежали. И наших, ИЛов, и фашистских. Жил у нас один человек, дядя Яша, который делал из этих крыльев ложки. Откуда крылья взялись? Не знаю. Взялись. Ну и как в Самаре в Пензе много чего пленные немцы строили. Наши квартиры пленные ремонтировали. А мы, мальчишки, орали им под окнами «Хэнде хох» и «Гитлер капут».

Раздельное обучение, «Чатануга чу-чу» и кое-что о примате книжки над телевизором

Во дворе дома на Красноармейской форпоста не было. Да меня, по правде сказать, и не особо то тянуло гулять. Я читать научился в три года. По папиным книжкам. «Папа, у тебя про призраков книга, а ты не сказал!» Это я про «Манифест коммунистической партии». Помните как начинается? «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма». Вообще счастливое было время! Телевизоры — редкость. По радио тоже не всегда шли интересные передачи. Приходилось читать книжки. И мы их читали. Поэтому левое полушарие у нас развито более, чем у нынешних поклонников того же телевизора. Телевизор же готовые образы выдает. Не надо мозг напрягать. А человек читающий напрягает. А читали в те годы все. Во всяком случае, в моем окружении.

В какой школе я учился? В Пензе я учился школе № 2. Первая учительница — Зинаида Павловна Бульвинская. Первая отметка прописью — кол. Но как-то выжил... В той же школе, но позже гораздо, учился Антон Макарский. Знаете такого артиста?

В мое время 2-я школа была мужской. По приезду в Куйбышев я учился в 12-й. И это тоже была нормальная такая, мужская школа. А когда раздельное обучение отменили, часть мальчишек, меня в том числе перевели в 42-ю, и мы начали учиться вместе с девочками.

Конечно, c девочками я общался и до этого исторического момента. В Пензе вместе играли во дворе. Но они казались мне существами иного мира. Мы ведь тогда совсем другие были. И, помню, пережили настоящий шок, когда узнали, что одна из девочек произнесла матерное слово. Мы говорили об этом шепотом. Девочка и мат! Для нас это были вещи несовместные. И лежачих мы никогда не били. А уж чтобы девчонку ударить! Человек покрывал себя вечным позором. Ну и сесть с девочкой за одну парту... На это решались лишь самые отчаянные из нас. Я знал только одного такого. Но время шло, привыкли мы и к девочкам в школе.

Танцы? А как же! В актовом зале. Ребята приносили пластинки — фокстроты, «Чаттануга чу-чу». И никого за это не расстреливали. В это время я уже жил на Урицкого. В доме №8. Через дорогу — парк Щорса, где даже еще не все могилы убрали. Там же кладбище было. Как я оказался на Самарской? А на Самарской я оказался благодаря женитьбе.

Полиглот Рахматуллин, судьбоносный салат и теща, каких поискать

Был у меня друг, ныне покойный Игорь Рахматуллин. Потрясающая личность! Умница, каких единицы. Но совершенно не востребованная. 30 языков знал. Или около того. И в иностранном отделе областной библиотеки у него был читательский билет за номером 2.

Бывшая областная библиотека в здании театра оперы и балета

Областная библиотека тогда, если помните, квартировала в здании театра оперы и балета. Я, разумеется, тоже был записан в ее иностранном отделе. Под номером 287417. А в отделе этом работала некая Людмила Ивановна Попова, которую я, как постоянный читатель, естественно, знал. Но не более того. И тут у меня случается день рождения. И я решаю день этот отметить и собираю компанию. Исключительно мужскую. Ну я неженатый, уже два года как, ну, почему нет? Собрались, взяли портвейна, приятель мой Виктор Иванович Лукашев, сделал куриный плов, и мы как-то очень быстро его умяли. А вино еще есть, и появляется Игорь. Да не один, с двумя девушками, одна из которых та самая Людмила Ивановна Попова. А тут на беду еще и мама моя приходит — я тогда у мамы жил. О таки шо тут было! «Привел гостей, а кормить людей нечем!» — ругала меня мама, стоя на кухне возле практически девственного холодильника. Вдруг вижу: Люда Попова — в дверях и интересуется, не найдется ли в доме рыбных консервов?

Консервы находятся, Людмила Ивановна организует из них салат, и все начинают, как сейчас, говорят, кушать. А мама при всех и говорит так заявляет, что вот эту девушку, которая Попова, она вот прямо сию же минуту оставила бы у нас жить. Было это 29 июля, а 5 декабря мы поженились. Ну и женаты до сих пор. Раз в сто лет ссоримся окончательно и бесповоротно и... продолжаем жить. В квартире окнами на сквер Высоцкого, где мы оказались после того, как родители Людмилы Ивановны с этой квартиры съехали. Теща у меня, к слову, золотая. Редкая теща, мне несказанно с ней повезло. На заводе «Рейд», между прочим, работала, пока у заводов наших, спасибо «дорогому» Борису Николаевичу Ельцину, не начались известные проблемы.

Так вот о Самарской. Живем мы в доме № 40. Справа — редакция «Самарской газеты», слева, через дорогу, гостиница «Колос», прямо по курсу — памятник Владимиру Семеновичу Высоцкому. Дом построен в 1881 году купцом Казаковым, потом там жила семья купцов Маликовых, потом дом приобрел хозяина в лице мещанина Смирнова, в 1919-м дом муниципализировали (как вам словечко?), а сейчас он — объект культурного наследия регионального значения (снимите шляпы, господа).

В свою квартиру я захожу как раз с Самарской по чугунной лестнице потрясающей красоты. У нас с Людмилой Ивановной однушка, но 4.20 — потолок, и мы сделали квартиру двухуровневой. Соседка второй этаж спроектировала. Татьяна Николаевна Ченуша — даром Божьим архитектор, специалист по интерьерам. Работает с богатыми людьми, ну и нам по-соседски проект сочинила. И там, на этом моем втором этаже у меня компьютер и библиотека.

Самарский брод, незабвенная «Торквемада» и неумолимость закона Грегора Менделя

Нет, квартира у нас роскошная! И дом роскошный. А в каком чудном месте стоит! Вообще, у меня были предчувствия, что дом этот тут неспроста. Мы же с Игорем Рахматуллиным мимо этого дома на Куйбышевскую ходили. Кто тогда не ходил на Брод? Это ж святое! Мы ходили пешком. Шли мимо вокзала, шли по Толстого, сворачивали на Самарскую, сквером — на Ленинградскую, три квартала к Волге, и — вот он, наш Брод! И всякий раз, проходя по Самарской мимо старинного дома красного кирпича, я думал: какие, должно быть, тут хорошие люди живут! И, очень может быть, видел свою жену в сопливом возрасте — она меня на 12 лет моложе. Девчонка! А люди в доме и впрямь оказались хорошими. Очень хорошие люди! Скажем, Романыч. Судьба у него непростая, но умище... С ним мой внук дружит. Внуку 8 лет на днях исполнилось. Кирюша. Дочка мне его подарила. А сынок от первого брака в Москве живет. Работает в фирме IIG. Глеб Дьяконов. В группе «Торквемада» в свое время играл на «лопате» и был солистом. Кто-то, возможно, помнит этот ансамбль. Песни у них еще такие добрые и нежные: «Вот вылезет труп из могилы и высосет гнойный твой мозг!» Просто хочется маршем на БАМ и больше уже сюда не возвращаться. Глеб как раз автор стихов. Сейчас уж больше сорока ему. А внуку моему московскому четырнадцать. В физико-математической школе МГУ учится. А тутошний внук — в медико-техническом лицее. Ну а что вы хотите? У них такой талантливый дед! Как у ребят с языками? Московский, Григорий Глебович, хинди в начальных классах изучал. А младший английским увлекается. Ну и вот с этим соседом нашим, с Романычем, любит поговорить. Приходит к нам и тут же — к соседу. За руку здороваются, беседует о различных видах холодного оружия, о французской истории по «Трём мушкетерам». И как Кирилл покупку какую совершит, то тоже к соседу бежит. Обсуждать.

Самарская 40

Вообще, у нас в доме полно колоритных фигур. Например, я. Самый тут старый из старых мужиков. Настолько старый, что помню сквер другим. Когда он был проще и человечней что ли. Заросли были гуще. Горка была детская. В этом скверике дочь моя Катя, сидя у меня на руках, сказала, между прочим, первое слово. «Абака». Что означало — «облака». С внуком, помню, сидели тут, он заснул, я не стал его домой нести — так и спал человек на скамейке... Одно время сквер этот наш бомжи захватили. Жили прям тут. Потом как-то разом исчезли. В теплые края, видимо, подались: «Вон, смотри, человеки на юг полетели...»

А вы знаете, что прежде сквер этот носил имя Фрунзе? Но вообще-то это Козлиный садик. И, между прочим, у меня тут еще и дача поблизости. Метрах в пятистах буквально от дома. Некоторые, правда, Троицким рынком эту мою дачу называют. Но я не возражаю. Был у меня тут и свой магазин. Прям против окон — только что сквер пройти. И как сейчас помню, стучится соседка к жене: «Людочка, в Милицейском дают колбасу, можно отоварить мартовские талоны». Было такое время, когда по талонам все отпускали: и масло, и сахар, и колбасу, и, прости Господи, водку. А Милицейским магазин назывался потому, что в доме, где он был, милиционерам квартирам давали. Якобы. В этом доме, кстати, кроме милиционеров жил один выдающийся мужик Слава Казаков. В ЦСКБ работал. Умница потрясающий...

Попытка самоидентификации

Есть тут у нас еще одна достопримечательность. Дом специалистов. Пристанище гениев. Шебуев Георгий Александрович там жил. Народный артист России. Сейчас дочка его живет, тоже актриса Оля Шебуева. Мы в добрых с Олею отношениях. Я ее знаю с 79-го. Отдыхали в одно время в Болгарии. Бабушку Оли, Зою Константиновну (З.К. Чекмасова, жена Г. А . Шебуева, Народная артистка РСФСР — С.В.) в последний путь провожал. 107 лет! Удивительная женщина. Олю, кстати, недавно видел. Красавица, чесслово! Вообще, я со многими самарскими артистами лично знаком. Толю Пономаренко хорошо знаю, Олега Белова. Были на двух последних спектаклях Олега. Талантливый человечище. Дай Бог, чтобы все у него наладилось со здоровьем.

Дом специалистов

А Бориса Александровича Кожина вы знаете? Сейчас в «офицерском» доме (угол Арцебушевской и Красноармейской, — ред) живет. А жил, можно сказать, в двух шагах от меня — возле старого ТЮЗа. Ну и в кинохронику свою , на Молодогвардейской была, через наш скверик ходил. Книгу мне свою подарил. Надписал: «Гере Дьяконову, который живет в Самаре, в Самарском районе, на Самарской улице». Но я его, признаюсь, встречать опасаюсь. С ним же встретишься — три часа тебя нет! С собаками ищут. А ты от Кожина оторваться не можешь. Как волшебно рассказывает! А этот голос его! Андронников наших дней!

Нынче, впрочем, я все реже по Самаре хожу. Все больше — дома. У компьютера. Безобразие, конечно, но эта штука вроде Кожина — с утра могу сидеть и ...до утра. Фильмы качаю, книги. Огромное количество энциклопедий скачал. Но и с бумажными книжками расстаться не в состоянии. Хотя забито уже все. Вот мой любимый Умберто Эко, умер в этом году, ну как с ним расстанешься? Или со стариком Хэмом?

С тысячу примерно книг я отдал приятелю. Но на их месте — новые. Просто беда! А приятель — это Витя Мальчиков. Книжки продавал на Ленинградской. Возле скверика у него был развал. Потом в магазине на углу Красноармейской и Галактионовской он отдельчик открыл. Торговал, пока «Магнит» в магазине этом не появился. Давно Витю не видел, даже и не знаю как его торговля движется. С бумажными книжками же сейчас проблем нет.

Перепроизводство, можно даже сказать. А было время — душились. Я собственно и языки стал учить потому только, что на иностранном книжки легче было достать. В Москве на улице Горького магазин был «Дружба». Ну и как командировка, а я часто в Минобразования мотался — занимался сертификацией специальностей, так везу стопку книг. Игорь Вощинин участвовал в этих налетах на «Дружбу». Боря Брюханов, легендарный джазмен, кандидат технических наук; Саша Гофман, ныне житель Израиля. На чешском книжки покупали, на польском. У Вощинина огромная библиотека на польском. И сам Игорь человек потрясающий. Вы, наверное, его как историка джаза знаете, а он же инженер превосходный. НИИ возглавлял. И много лет в Ираке жил. Башка! Ну и джаз как никто продвигает. Я его называю советский Уиллис Коновер.

Дьяконов впервые поднялся на сцену

Нет, мы с вами живем в потрясающем городе! Какие люди! А география! Вышел из дому, и ты уже на Волге! Пенза тоже не без воды. Две реки! Одну так и зовут — Пенза. Другая — Сура. Неширокие, но народ тонет. С норовом речки. Ну а Волга... Чего говорить — достояние наше...

И кто я в итоге? Пензяк или самарец? Пенза — родина, но и Самара стала родной. Столько лет тут живу! Тут жена моя родилась, и дети, и внуки. И пусть только кто попробует про Самару плохо сказать — «пасть порву, моргалы выколю»! Лучший город Земли! Вообще на Земле два лучших города — Самара и Пенза. Ну, может, еще Флоренция. Или Венеция. С этими двумя пока не определился. С другой стороны, Римов много, а Пенза — одна. И Самара — одна. Другой такой нет».

«Самарская газета»

О, счастливчик!

Задача сделать человека счастливым не входила в план сотворения мира. Но мало ли что планируют.

Герман Дьяконов

Он выпускник политеха. И полвека преподавал там информационные технологии. Но сегодня не о педагогике Германа Николаевича Дьяконова. Сегодня — о кавээнщиках 1968-го, трудностях синхронного перевода и внутренней эмиграции.

Начнем сначала. Вы самарец коренной?
— Я пензяк. В Самару прибыл в год смерти Иосифа Виссарионовича Сталина. Десятилетним.
А почему — политех?
— Это страшная история.
Обожаю страшные.
— Дело в том, что в институте связи мне не понравился пол. Каким-то показался асфальтовым, и я...
...сдали документы на ФАИТ, где конкурс был...
— 25 баллов из 25.
Вы по жизни круглый отличник?
— Наполеон говорил о себе: «Не быть, но казаться». Вот и я из таких. Думаете, что-нибудь соображаю? Я тупой. Умным притворяюсь. И совершенно не способен к насилию над собой: делаю только то, что нравится. Учиться на ФАИТе мне нравилось.
И в дипломе у вас написано...
— Инженер-электрик по информационно-измерительным системам. «Измерить все, что измеримо, и сделать измеримым все, что неизмеримо». По окончании института получил одновременно два направления: на Витебский завод и в аспирантуру. Поехал в Москву открепляться от Витебского завода и открепился только потому, что диплом у меня с тройками. Начальник отдела сказал: «Если тебя с тройками оставляют в аспирантуре, значит, ты действительно нужен науке».
И по каким предметам тройки?
— По технологии приборостроения (там огромное количество фактического материала, а мне лень зубрить) и по истории КПСС, которую нам преподавал Наякшин Кузьма Яковлевич. Человек-легенда. Все время курил, как Горький окал, и у студента не было ни малейшей возможности Наякшина удовлетворить. Начинаешь пространно отвечать, Наякшин говорит: «Конкретно». Ограничиваешься фактами, требует: «Поподробней». Думаю, Кузьма Яковлевич рассуждал так: на «5» знает только он, на «4» Господь Бог, а остальные на двойку максимум. И я его не подводил — по истории КПСС у меня стабильно был «неуд».
И как же в дипломе появился трояк?
— Капитан лучшей в городе команды КВН — двоечник?! Мне сказали: «Пойдешь на кафедру, возьмешь кучку билетов, вызубришь, принесешь эту кучку с собой на экзамен и будешь из нее билет тащить». Пошел, взял, начал зубрить. Зубрил по толстенному учебнику. Да еще и в ленинские работы заглядывал. А Ленин, он же завораживает.
«Материализм и эмпириокритицизм». Я оторваться не могла.
— Умище необыкновенный! И первое мое знакомство с работой этого ума состоялось в возрасте трех лет. Отец был слушателем совпартшколы, и я по его книжкам учился читать. Однажды страшно обиделся: «Папа, у тебя книга про призраков, а ты мне ее не даешь!»
«Призрак бродит по Европе. Призрак коммунизма». Дал?
— Дал, и я с удовольствием начал читать. И когда отец шел, взяв меня на руки, по городу, я оглашал пензенские окрестности цитатами.
Вот еще, значит, когда начала проявляться ваша склонность к публичным выступлениям. И, поступив в институт, вы, конечно, тут же стали искать возможность ее реализовать?
— Отнюдь. Я человек скромный, застенчивый даже. Просто комсомольским лидером у нас был Миша Давидов, который впоследствии вошел в историю советской вычислительной техники.
У него ноу-хау там?
— Он — блестящий организатор. Мотается нынче между Сиэтлом и Москвой, а начинал с работы в комсомоле. Ну и выдернул меня как-то и говорит: «Пойдешь, зараза, на сцену — прочтешь стихотворение».
Таким образом он боролся с вашей застенчивостью?
— Мы учились с ним в одной группе. Ему надо было кого-то выставить на студвесне, взгляд пал на меня. Пришлось читать: «Но подождите: что-то здесь не так. //Затрепетало, задрожало банджо, и тихо звякнули гитары в такт...» Рождественский. «Чисто деловое письмо из Нью-Йорка Сэму Звягину, отечественному пижону». Читал и чувствовал, как дрожит левая нога.
У Наполеона тоже левая, по-моему, дрожала.
— У Наполеона перед сражением, у меня во время чтения стихотворения. Но, видимо, не провалился, потому что тут же записали в СТЭМ факультета. И оказалось, что я умею притворяться. Хотя любовные сцены давались тяжело.
Влюблялись по-настоящему?
— Наоборот, чувствовал, что все насквозь фальшиво. Проще было сыграть преподавателя в женской... oй, просто — в бане. Потом был институтский СТЭМ, потом товарищи избрали меня капитаном сборной КВН.
«Заводные политехники». И вы дерете все куйбышевские команды, и в составе сборной города едете в Москву биться с Баку, и там вас встречает Масляков.
— Масляков был. Но он был тогда студент. Обычный студент и говорящая голова, как говорят на телевидении. Придумал и поначалу вел КВН Альберт Аксельрод. А у Саши Маслякова даже элементарного чувства юмора не было. И до сих пор нет. Но столько помпы...
В 2008-м, через сорок лет после той вашей игры с бакинцами, Юрий Воскобойников вспоминал о ней в «Самарских судьбах».
— Юра был художником команды. А в Москву мы прямо в день похорон Гагарина приехали.
Так вот, Воскобойников настаивает на том, что куйбышевцев тогда слили. Что бакинцы, капитаном которых был Гусман, имели полный сценарий игры. А у вас не только сценария не было. Почти все, что вы заготовили, порубили по идеологическим или политическим основаниям. Все, начиная с первой реплики — «От Якутии до Польши даже спутник тратит больше». «В Польше студенческие волнения, а вы тем самым...» Переделывали контент, пишет Воскобойников, в жутком цейтноте, а корректировать вас продолжали даже во время игры. Был прямой эфир, но за кулисами стояли «контролеры» и говорили: «Это не надо, и это не надо»...
— Мы с Юрой в одном конкурсе участвовали. Вдвоем. И это был единственный конкурс, который наша команда не проиграла. Сведен был вничью. А остальные... Растление малолетних — так бы я определил ту игру. Мы — в роли малолетних. За бакинцами же целая республика стояла. Выступление команды начиналось пением Полада Бюль-Бюль оглы. У нас был Зиновий Левянт, царствие ему небесное. Старший брат Марка Левянта. Мим. Но когда узнали, что мим наш — профессионал, конкурс мимов сняли. И Юра прав — резали безжалостно, в каждой шутке подозревая подвох. Но эффект был прямо противоположный. Сейчас обо всем, ну почти обо всем, можно говорить открыто. И? А в наше время каждая заминка, оговорка шла нам в плюс. Страна же действительно была самой читающей. Читающей, думающей. Немедленно аналогии проводились. В голове у людей выстраивались вторые, третьи, четвертые планы. И вопрос, что они этим хотели сказать, в воздухе не висел. Знаете, как команду политеха на ТВ называли? Не политехнические, а политические.
Кстати, о политических. Воскобойников пишет, что сценаристом в Москву с вами ездил Разлацкий. Вы общались с ним, когда он политикой занялся?
— Больше того, проходил по делу Алеши. Он же выпускник политеха. С соратником его, Гришей Исаевым, мы в параллельных классах учились. И я кое-что переводил для них. С итальянского, польского. О «Солидарности» в основном. На суде проходил как свидетель, и, помню, судья спрашивает: «Ну вы, конечно, раскаиваетесь?» Но мне-то не в чем раскаиваться — моя совесть перед моим народом чиста. «Не вижу, — отвечаю, — смысла». Прокурор заулыбался и сказал, что не будет в отношении меня писать частного определения.
Да понимал же, что процесс абсурдный. Ведь за что судили Разлацкого? Cудили и дали, если не ошибаюсь, семь лет. За приверженность основополагающим, как тогда говорили, идеям. Он же куда звал? Назад, к Марксу. Считал, что КПСС деградирует, и создал сначала марксистский кружок, потом партию диктатуры пролетариата. А вы, значит, им переводили. То есть вон еще с каких времен языками занимаетесь.
— Языками я стал заниматься значительно раньше.
Неужели в три года?
— В три года я выучился, напомню, читать. В четыре писал письма маме в Кисловодск, и письма сохранились. То есть факт документально подтвержден.
А переводить начали...
— После шестого класса. Обожал книжки о приключениях. И захожу как-то в книжный — томик, а на обложке — смерть с пучком молний в костлявой руке. «Копи царя Соломона» Хаггарда. Но на английском. Ну что делать? Покупаю словарь, покупаю книгу и...
...овладеваете английским.
— В девятом классе вижу произведение с еще более кровавыми иллюстрациями. Но на польском. Покупаю словарь польского языка. Потом был чешский, потом французский (Сартра читал, «Дьявол и Господь Бог), потом... Короче, 16 языков насчитал. Тех, с которых переводил, на которых читал...
Как-то используете свой уникальный дар? Помимо чтения приключенческой и философской литературы.
— Никак. Тут я абсолютно бескорыстен.
А «Ракурс»?
— А это не я. Это Миша Куперберг. Притащил в кинотеатр, сказал: переводи. И вот уже 25 лет перевожу. С польского, чешского, словацкого... С венгерского както переводил. Самый трудный из языков, с которым сталкивался.
Про фильмы расскажите.
— Про фильмы? Ну, скажем, фильм «Секс-миссия» я перевел 54 раза. Фильм «Убей меня, легавый» 56 раз. Оба польские.
А там ведь скабрезные сцены и лексика...
— Особенная.
Вот-вот. Как выкручиваетесь?
— Ну что-то типа: мать твою так — перетак. А мой напарник Саша Белоусов переводил открытым текстом. Хохот в залах стоял жуткий. Саша потом уехал из страны. А тогда в «Ракурсе» с польского переводили трое — сеансов было много в перестройку и гласность. Но вообще языки в моем случае исключительно для того, чтобы книжки читать. На родном для книжек языке.
Сами не пишете?
— Есть такой актер Сережа Кащицын. Взял меня за горло, и я шесть лет писал сценарии для студвесны КуАИ. «Вся вычислительная техника в авиационном институте базируется на трех китах: хардвер, софтвер и Сойфвер». Хардвер — компьютерная аппаратура, софтвер — программное обеспечение... Ну а Сойфвер — это Сойфер.
Виктор Александрович. Тогдашний ректор.
— Совершенно верно. Писал я сценарии и для актерских бенефисов. А когда был молодой и работал ученым секретарем комиссии Минвуза СССР по специальности 0640, написал четыре программы, по которым во всем Союзе учили студентов.
А говорите — тупой.
— На самом деле я гениален. А также высок, хорош собой, у меня все зубы и кудри до плеч. Но я вам главного не сказал.
У вас есть возможность исправиться.
— Я счастливый человек.
А вот с этого места поподробнее.
— Дело в том, что я уже много лет нахожусь во внутренней эмиграции. Живу внутри себя. А у меня там все нормально.
А эмигрировали потому, что то, что снаружи, вас огорчало?
— Огорчает. Но помните молитву оптинских старцев? Ну вот и я не считаю необходимым дергаться по поводу того, что не в силах изменить.
Вы счастливчик. Это правда.

Вопросы задавала «Самарская газета»