Дом с ажурной решеткой, Шестая рапсодия Листа и дело юных путан

Сидим это мы как-то в «Performance», журнал такой, про искусство. Сидим я, хозяйка журнала — Таня Самойлова, Наташа Эскина, знатный музыковед и вообще — предмет моего обожания. Сидим, выпиваем, Наташу про детство ее расспрашиваем. Наташа рассказывает. Из вежливости. А я по подлой своей привычке на диктофон пишу. Потом на компьютере набираю. А Наташа прочла и говорит: «Нет. Публиковать это никак нельзя — рассказ никудышный». Насилу уговорила.

Эскина

Эскина

«Cамара моего детства? Это 50-е. 50-е, 60-е годы. И что же я помню? Помню, что без конца занимаюсь фортепьяно. Столько шума издавала! С шести утра до одиннадцати с грохотом играю октавы. А вечерами слушаю по радио концерты классической музыки. Их почему-то ближе к ночи передавали. Но соседи не возражали — в доме были толстые стены.

Самое любимое место в Самаре — остров Зелененький. Песчаная коса, песок под ногами поет, а в остров врезан заливчик. И если пригнуться к воде заливчика и крикнуть, все тринадцать Сокольих гор ответят эхом. А еще в заливчике этом сидели в ракушках речные моллюски. Не знаю, сидят ли сейчас. Но в детстве моем их было полно. Мальчишки маллюсков собирали, жарили в кострах и ели.

Струковский помню не как романтический сад, в котором на танцплощадке знакомятся с мальчиками, а как место, где с подружкой, Ирочкой Вахониной, собирала божьих коровок в спичечные коробки. Потом мы их выпускали, конечно, и они разбегались таким красным фонтаном. А еще мы устраивали там ристалища жуколеней, воинственных как Эскамильо. Куда подевались?

Самара моего детства — это город летом безумно жаркий. 54-й, или 55-й год. На градуснике + 53. И мы завешиваем дачную террасу мокрыми простынями, чтоб защититься от невыносимого солнца. В комнатах наливаем воду слоем, а спать ложимся, накрывшись мокрыми простынями. Не помогает. И мы встаем среди ночи и идем на Волгу купаться.

Дача у нас в Студеном овраге. А жили мы на улице Куйбышева. Куйбышева, 44. Вот этот дом. Прямо против сгоревшего УВД. Красный двухэтажный готический особнячок. А если б не революция, то жили бы на Фрунзе.

На Фрунзе, ближе к Комсомольской, стоит двухэтажный дом, облицованный белым кафелем, наверху — ажурные решетки. Это дом моего прадеда, городского врача Александра Егоровича Симакова.

Человек он был страшно сентиментальный, полный идеалистических предрассудков и всем сердцем сочувствовал революционному движению. Прятал даже на чердаке какого-то польского революционера. А после Октябрьской подарил этот свой дом новому правительству, прослезившись от умиления: наконец-то победил угнетенный народ.

В 1918-м дочь Александра Егоровича, моя бабушка, вышла замуж. А в 1925-м ее мужа, моего дедушку, Александра Семеновича Адриановского назначили главврачом рабоче-крестьянского санатория, который власть победившего народа развернула в Ливадии. Нарком здравоохранения Семашко объявил конкурс на главврача, и документы деда прошли. И он с женой и трехлетней дочкой, мамой моей, уехал на два года в летнюю резиденцию Николая II.

Семья Наташи Эскиной

Ливадия, 1925 г.

Дворцов в Ливадии несколько. Рабочих и крестьян разместили в царских покоях. А деда с семьей и прочий обслуживающий персонал — в Свитском (Пажеском) корпусе.

Условия, в которых жили отдыхающие, были, по воспоминаниям бабушки, роскошные. По утрам садовник срезал розы (непременно в полу-роспуске, полностью раскрывшиеся бутоны не срезали) и вместе с кистью винограда укладывал на стол возле каждого прибора, что приводило в изумление и крестьян, и рабочих.

Вернувшись в Самару, дед получил две комнаты в коммунальной квартире вот этого дома, на Куйбышева, 44. Но поскольку комнаты находились в конце общего коридора, удалось, перегородив коридор и прорубив дверь, сделать отдельное жилище. И это было очень кстати, потому что семья со временем заметно выросла. Мама вышла замуж, и у нее сначала родилась я, а потом моя сестра Мариночка.

Наташа Эскина

Наташа маленькая

Дедушка наш в Самаре работал главным врачом поликлиники НКВД. И я помню, как меня, совсем еще маленькую, водили в библиотеку НКВД. Библиотека была на Пионерской, между Куйбышева и Степана Разина, в домишке на четной стороне. И номер-то ли 42, то ли 40. И в клуб Дзержинского мы часто ходили. Лозунг висел над сценой. По-моему, ленинские слова про кино, важнейшее из искусств.

Училась я в 26-й школе. Сейчас это 3-я гимназия. Французская. Но при мне французского там не было, а были немецкий и английский. Немецкий я обожала. Он единственный мирил меня с нашей школой. Потому что в остальном это было довольно унылое учреждение, и все самые теплые детские воспоминания связаны у меня с музыкой. Даже первый роман — это музыкальная школа.

В музыкальной школе был такой мальчик, Саша. В Самару он приехал из Одессы и играл довольно угловато, но при этом как-то очень занятно. Учился, как и я, у Анны Абрамовны Шац. Анна Абрамовна считалась лучшим в городе фортепианным педагогом. И нам от нее частенько влетало.

Помню, сидит в зале, по нотам следит, а Саша — на сцене, играет «Песню без слов» Мендельсона. Вещь довольно сложная. На мой взгляд, играет Саша ее интересно, колюче так. Но Анне Абрамовне не нравится. «Бестолочь одесская!» — кричит она, и в гневе швыряет ноты. Саша спускается со сцены и начинает совершенно невозмутимо, в лице не изменившись, ноты собирать.

Удивительного самообладания был мальчик. А любовь его выражаясь в том, что он вдруг возникал на моем пути и задавал нелепейший из вопросов. Вырастает, скажем, на Ленинградской и спрашивает: «Слушай, ты не видела мою тетю?» Я о существовании этой тети даже не подозревала, но Саша уже идет меня провожать.

Он лингвистом стал, не музыкантом. Уехал в Соединенные штаты. И вроде бы даже был там в каком-то городе мэром. И почему я не соблазнилась романом с будущим американским мэром? Видимо, сонаты Бетховена занимали меня значительно больше, чем мальчики.

Кстати, об Америке. Тогда ведь и у нас вовсю функционировал «Брод», как называла самарская молодежь улицу Куйбышева. А Ирочка Вахонина как раз там жила. На первом этаже ее дома были магазины — канцелярский и хлебный. А комната Иры была на втором, прямо над буквой «б» вывески «Хлеб». Иногда я оставалась у нее ночевать, и мы наблюдали из окна за ночной жизнью улицы. Там собирались какие-то сомнительные компании, дефилировали девушки, не очень приличные на вид; шум, пьяные выкрики...

Это был 60-й или 61-й год, и в городе разворачивался судебный процесс. Очень громкий — город гудел буквально. Речь шла о школьницах, которые занимались проституцией. «Что же вас заставляло?» — спрашивало будто бы юных путан правосудие. — «Да мне за один раз заплатят больше, чем вам за месяц,» — отвечала одна из жриц любви.

Фигурировала в этом процессе и наша школа. К счастью, не наш класс. В то героическое время мы были еще крайне малы. Лет одиннадцати-двенадцати. Хотя и у нас далеко не все занимались сонатами Бетховена.

Был, например, в нашем классе хулиган Алик. И не в том смысле хулиган, чтобы девочку за косу дернуть или кнопку под зад учительнице подложить. А в том смысле, что обчистил как-то киоск. Карманы у пьяного, валявшегося на улице, обшарил. Анашой торговал.

При этом классная руководительница относилась к нему с какой-то материнской нежностью и пыталась заставить и нас его опекать. «Хорошие девочки, — говорила она, — обязаны Алика подтягивать. Наташа Эскина должна заниматься с ним математикой».

Алька не возражал и пришел ко мне домой. Но что мы, математикой, что ли, будем заниматься? Нет, конечно. Мы пообедали, потом я вытащила альбом с марками, а бабушка принесла лупу, чтобы Алька получше их разглядел. А когда, попрощавшись, двинулся к выходу, обнаружилось, что лупы нет.

«Алик, а где лупа?» — спросила бабушка. Алик вынул лупу из кармана.

Но вообще, несмотря на отдельные недостатки, прошлое наше было светлым. Настолько, что можно было спокойно гулять в темное время суток. Что я и делала. С другой своей подружкой, Оксаной. Правда, на Брод мы носу не показывали. Гуляли по улице Братьев Коростелевых, мимо Покровского собора. Там были такие интересные тени от листьев. Они шевелились, и казалось, что земля уходит из-под ног.

А улица Куйбышева для меня — это, прежде всего, музучилище. Нет, и кинотеатры, конечно, тоже. «Молот», «Художественный», «Ленком», и все девушки вздыхают по Кореневу из «Человека-амфибии». Но мой кумир — Смоктуновский. Тогда же шел еще и «Гамлет». И я его посмотрела раз десять для начала.

А в Драме давали «Отелло». Яго играл Корзун, и именно он и был, на мой взгляд, центром спектакля. Поразительный актер. Говорят, много снимался в кино. Но я его в фильмах не помню. А Яго забыть не могу. Потом Корзун из Cамары уехал. В Питер, в театр Пушкина. Ну, а я уехала в Москву.

В Москву я уехала в 69-м. Учиться в Гнесинке. И надо сказать, что чем дальше уезжаешь на Запад от Самары, тем более неяркими, стертыми делаются лица, и все более голубыми — глаза. У самарцев, у большинства, глаза цвета волжской воды. Такие желто-зелено-коричневые. И очень чувствуется в самарцах примесь татарской, ногайской крови. Какая-то лихость, отчаянность у мужчин и восточная мягкость, податливость, уступчивость у женщин. В Питере и Москве и мужчины иные, и женщины. И одеваются иначе. Чем западнее, северо-западнее, тем скромнее одежды и макияж. А в Самаре после Москвы или Питера словно среди матрешек ходишь. Есть в нашем городе элемент какой-то игры, какого-то маскарада.»

Записала


Наташа. Страна чудес.

Наталья Анатольевна Эскина

Наталья Анатольевна Эскина

Наташа Эскина — музыковед. Ну случается такое с людьми. На музыковеда училась в Гнесинке. Факультет называли исправительно — трудовой колонией. Не из-за нравов, нет. Из-за аббревиатуры ИТК, что официально расшифровывается как историко-теоретико-композиторский. Окончив названный факультет, а также аспирантуру, Наташа три десятилетия преподавала в высшей школе. Потом переквалифицировалась в журналистки, потом брала уроки классического балета у самарского танцора Гниломедова... «Все страньше и страньше», — говорит она про свою жизнь. И вам с ней придется согласиться.

***

В отличие от автора этих строк, произведенной на свет рабочим и колхозницей, Наташа Эскина из тех, кого во времена оны иначе как классово-чуждый элемент не называли.

Наташины предки по отцовской линии были купцы, причем первой гильдии. Вторсырье собирали и отсылали в Англию, где из сырья этого делали бумагу, на которой британцы печатали свои фунты стерлингов.

Наташин дедушка по линии мамы, Александр Семенович Адриановский, был сын священника. Изучал медицину в Варшавском, после — Казанском университете и сначала служил врачом в армии Колчака, а потом возглавил медсанчасть НКВД.

Сергей Георгиевич Хумарьян, контрразведчик и историк ФСБ, Александра Семеновича Адриановского знал хорошо и отзывался о нем комплиментарно, причем прямо Наташе в лицо — любитель классических музык, полковник госбезопасности Хумарьян частенько встречался с музыковедом Эскиной в филармонии на концертах. Или на операх в оперном. Эти отзывы радовали Наташу. И, возвратясь домой, она доставала из старинных шкафов рукописную книжечку и в сотый, а может, в тысячный раз читала об африканских львах, о том, как стремительно остывает пустыня ночью и как яростно горят звезды над ней. Писана книжечка по старинному, с ятями, почерк красивый, но детский, и это не что иное, как гимназические сочинения маленького Саши Адриановского, собственноручно переплетенные им, и одна из самых дорогих Наташиному сердцу семейных реликвий.

Еще одна из самых дорогих — обручальное кольцо, с выгравированным на нем годом — 1918-й. Досталось от бабушки по маминой линии, которая именно в этом тревожном во всех отношеньях году вышла замуж за молодого доктора, взяв фамилию мужа и став Адриановской, но не оставив своего круга, поскольку и ее отец тоже был доктором. Известным самарским доктором Александром Егоровичем Симаковым.

Служил Александр Егорович Симаков в городской поликлинике. До полудня. Потом шел домой, со вкусом, не торопясь, обедал, c часик дремал и начинал принимать больных у себя. Как частник тоже работал не до изнеможения, но денег хватало и на большую (шестеро детей) семью, и на прислугу, и на конный выезд, и на портниху, что, обшивая Симаковых, жила у них на полном пансионе по полугоду, и на собственный дом.

Дом этот Наташин прадед не купил. Он его построил. Году в 11-м. Прошлого, разумеется, века. Облицованный белым кафелем, дом по сию пору стоит на Фрунзе, неподалеку от того места, где данная улица пересекается с Комсомольской, и, не имея после 17-го никаких юридических прав на эту недвижимость, Наталья и ее считает, и справедливо, семейной реликвией.

Сама же живет на Дачной. В девятиэтажке, чью типичность увековечил в одной из своих новогодних сказок земляк наш, Эльдар Рязанов. В окна Наташе глядят пустырь, кладбище и труба ТЭЦ. Но если смотреть не наружу, а внутрь, то очень легко почувствовать себя кэрролловским героем, оказавшимся сразу в нескольких пространствах и нескольких временах. В двух комнатах, одной кухне и одном коридоре собраны в виде мебели, книг, фотографий, пластинок, музыкальных и медицинских инструментов, картин, скульптур, концертных и театральных афиш следы жизни и деятельности по меньшей мере шести поколений Натальиных пращуров, и ее собственной жизни, а также и деятельности. И это волшебно. И волшебность эту усугубляет чудесная способность Наташи существовать поверх быта, вследствие которой вещи в этом доме живут сами по себе, а их хозяйка сама по себе.

Временами хозяйка начинает себя за эту свою способность критиковать. Но довольно скоро уходит от существа критики в сторону. И довольно далеко.

«Лучше выкинь лимон сразу, а то еще дрозофилы в нем разведутся, — велит себе Наташа, но тут же интересуется у тебя: «А ты знаешь, по каким признакам генетики отличают мушку с мутациями от той, что без них? У нормальной глазки серые, а у той, что с мутациями, розового цвета. И вот ученые мошек, которые с миллиметр, ловят и глазоньки им рассматривают».

***

Страсть к музыке у Наташи от бабушкиной сестры, блестящей пианистки, которая пожертвовала карьерой, не согласившись отречься от репрессированного в 30-е годы мужа. А интерес к естественным наукам от деда, доктора Адриановского, который факультативно, но пылко занимался исследованиями в этой области. Ну и от мамы с папой, которые у Наташи тоже — врачи.

Прелестная женщина и добрейшей души человек, Наташина мама всю жизнь проработала фтизиатром. Специалистом по легочным заболеваниям. А папа Наташин был всю жизнь санитарным врачом. Боролся с шумами, пылью, радиологическим загрязнением, заведовал токсикологической лабораторией.

«Я часто бывала у папы в лаборатории. И мы там угощались токси-колою. Делается так. Медицинский спирт смешивается с вишневым сиропом и выпивается. Редкая гадость», — лучезарно улыбаясь, вспоминает Наташа.

Токси-колой в облСЭС Наташу поили уже довольно большой, лет двадцати пяти. А к грызунам приучали с самого раннего детства.

«В лаборатории у папы жили мышки, крыски беленькие, я им очень сильно симпатизировала и двух, самых милых, принесла жить домой. А потом, когда повзрослела лет до тридцати, завела двух крыс. Все они — и мыши мои, и крысы — отличались необычайно веселым характером, дружили со всеми и вели себя очень разумно. И я не устаю благодарить судьбу за то, что эти существа были со мной, хотя из-за них случился в школе скандал. Напишите сочинение, кем вы хотите стать», — сказали нам на уроке. А спутник наш, советский, уже бороздил просторы вселенной, и многие дети хотели быть космонавтами, и это очень поощрялось. Я не хотела быть космонавтом, но понимала, что в сочинениях надо соответствовать идеологическим установкам, и написала — «хочу стать космонавтом». Потом вспомнила, что здесь, на земле, дома меня ждут любимые мои мыши, а в космосе их не будет, и решила, что не вынесу жизни без них, и написала так: «Хочу стать космонавтом, полететь в космос и развести там белых мышей!» Шуму было...»

Космонавтом Наташа не стала. Сделалась, как я вам уже докладывала, музыковедом. И, между прочим, большой специалист по Баху.

«Баха кто ж не любит? Баха любят все, и тому масса свидетельств», — объясняет Наташа выбор специализации. И свидетельства действительно есть. В том числе в ее собственной трудовой биографии.

Когда Наташа Эскина работала в газете «Волжская коммуна», то у нее, у «Волжской коммуны», была привычка встречаться с читателями. Обычно в селах встречались — газета-то областная.

«Кого из коммунаров читаете с наибольшим интересом? — спрашивали подосланные газетным руководством люди людей из села. Доярок спрашивали, трактористов, комбайнеров. «Окружнова читаем с наибольшим, — говорили те. — Он про нас, про сельчан, пишет. Ну и Эскину, хоть она все больше про Баха».

«Все больше» — это сказано мягко. Бах для Наташи Эскиной — это не только предмет научного интереса, это ее все. Она может очень даже легко забыть о собственном дне рождения, но день рождения Баха — для нее святое. Нарядится, винца всем нальет...

Кстати, у нее есть две пьески. И, знаете, про кого? Верно-про Баха. И в одной постановке по этим пьескам Баха играл Олег Свиридов, а в другой — Василий Чернов. Известнейшие самарские актеры. А пьески смешные. Смешные и полилингвистические: Бах в них то по-русски говорит, то по-немецки.

***

Говорить по — немецки Баху нетрудно. Он так с детства изъясняется. И Наташа — с детства. Потому что десять лет — это не зрелость. И даже не юность. А именно в десять Наташа Эскина ощутила мощный позыв прочесть «Фауста» в подлиннике. И попросила папу достать. Тогда не просто было с книжками. Тем более на немецком. Но папа достал. Наташа положила рядом с добытой папой книжкой пастернаковский перевод и, сверяясь с Пастернаком, прочла «Фауста» на немецком. Потом таким же макаром прочла «Волшебника изумрудного города». А «земную жизнь пройдя до половины», вдруг ощутила необоримую потребность читать в подлиннике не только русских, немецких, но и английских авторов и уговорила сестру Марину, филолога с дипломом МГУ, а также университета штата Индиана, дать ей уроки. Та дала охотно. Но немного. Два или три. Но и этого для Наташи оказалось достаточно, чтобы в подлиннике прочесть всего Эдара По. Ну а потом Наташа взялась за главную книгу.

«У меня был, — рассказывала, — период в жизни, когда я решила выучить древнееврейский. Не для того, чтобы эмигрировать в Израиль, как это делают практичные люди. А для того, чтобы в подлиннике Библию почитать. И, знаешь, это было верным решением. Подлинник сильно отличается от переводов. Энергетика совершенно другая».

При таком отношении к слову было бы, согласитесь, странно, чтобы языки давались Наташе не легко, а с трудом. Но я вам больше скажу:она и в плане сочинительства очень даже хорошо устроилась. Тексты свои Наташа в отличие от автора строк не вымучивает. Их ей просто — напросто надиктовывают. Иногда диктуют несколько текстов сразу. Что, собственно, и подвигло Наташу освоить еще и скоропись — набивает Эскина свои тексты со скоростью звука. И вообще, как вы уже, думаю, поняли, она из такой не часто встречающейся породы людей, которых хлебом не корми, дай только чему-нибудь поучиться. Не так давно балету училась. Настигала в гулких коридорах оперного театра танцовщика Гниломедова и просила: «Объясните же мне, что такое ронд дежамб пар тер?» И артист вставал в исходную позу и показывал, комментируя. «Нога, — говорил, — совершает вот такой вот круг и возвращается на место. При этом фигуру можно делать и под углом в сорок градусов, и под углом в девяносто...»

Наташа старалась воспроизвести. Потом шла к себе в кабинет и повторяла урок. Она тогда там служила. В оперном. Начальником отдела разработки и реализации новых проектов. И, между нами, многие были удивлены, когда узнали, что именно Эскину взяли на эту должность. И вообще — в этот театр. То есть писала она об этом театре, будучи журналисткой, конечно же виртуозно. Но совсем не всегда хвалила. Бывало, и раздраконит иную из постановок.

«Ну и как ее после этого приняли? — недоумевали те самые многие. А немногие им отвечали: «Вам этого никогда не понять». И я с ними солидарна, с немногими. Жизнь, она много «страньше», чем многие о ней думают. Особенно если это жизнь такого чуда природы как Наташа Эскина.