Музыка в голове

«Самарский андеграунд имеет очень глубокие и сильные корни. Сегодняшний расцвет — вполне закономерный этап его развития», — считает Стас Фурман, поэт, музыкант, лидер групп ХанА и KontraBUZZZ, и мы, конечно же, говорили с ним об андеграунде. Для меня андеграунд — terra incognita, а хочется же быть в теме. И я пристаю к знающим людям. Вот и к Стасу пристала. Но начали мы разговорчик издалека.

Хочу вам, Стас, для завязки беседы про ТВЖ рассказать. Не про рэп-группу Трагедия Всей Жизни, я про нее не знаю ничего, кроме того, что и такое в отечественном андеграунде есть, а про мою личную ТВЖ. Я детсадовкой пела. Громко. И никто не говорил мне: «Заткнись». Напротив, пение мое находило поддержку. Как в лице младших, так и старших товарищей. И я была вне себя от счастья, когда во втором классе меня записали в школьный хор. Тогда огромные хоры из школьников делали. Ну чтобы на межшкольных смотрах художественной самодеятельности побеждать — массовость очень на тех смотрах приветствовалась. И вот я — в хоре, в первом, как все малыши, ряду, и с нами начинают разучивать песню «Взвейтись кострами, синие ночи». А я эту песню с пеленок знаю — мне ее вместо колыбельной пели. Знаю и пою с большим воодушевлением. Но хоровик, он же — аккомпаниатор, лысый дядька с баяном, вдруг бросает играть и, обращаясь ко мне, говорит: «А ты, девочка, вот что. Да, ты. В первом ряду, которая. Ты рот открывай, но не пой. Не надо». Вот с тех самых пор и не пою. Даже в ванной. Даже про себя. Ну, то есть, в голове. Хотя «инструментальные музыки» там иногда звучат.
— В моей голове музыка всегда. Сколько себя помню. Долгое время был уверен, что у всех так. Что это свойство человека как вида. И был очень удивлён, когда узнал, что это не так. До сих пор, если честно, не до конца этому верю. Хотя бы потому, что часто вижу людей, которые идут себе и напевают тихонько. На улице, в метро, в длинном коридоре офис-центра... А в Европе, например, в Бельгии и Германии, очень многие насвистывают, когда на велосипеде едут. Или когда просто идут. Как те герои из сказки Хармса: «Идём и песенки насвистываем». И я догадываюсь, почему.

Почему?
— Музыка в голове — это единственно возможный невербальный диалог человека с миром. Человек постоянно производит и потребляет текст. Человек — это текст. И есть лишь одно свойство человеческой души, которое не вписывается в эту парадигму — музыкальность. Музыка — для чувств, которые нельзя выразить словами. А такие чувства возникают у каждого. И это, на мой взгляд, серьезный аргумент в пользу того, что и музыка живет в голове каждого. Просто, наверное, не каждый обращает на неё внимание.

Очень может быть. Но я не договорила про ТВЖ. Так вот. Лысый хоровик убил во мне певицу, желания овладеть музыкальным инструментом убить ему не удалось. Больше других мне нравилось пианино. Но поскольку покупка пианино категорически не входила в планы моих родителей, я купила себе пилу. Посмотрела нашу, советскую, экранизацию купринской «Олеси», где один из героев душевно играл на пиле, и купила. Но тут на пути моем встали соседи. Очень им не понравились звуки, которые я из пилы извлекала. Так в итоге и живу безо всякого музыкального самовыражения.
— А у нас пианино как раз было. «Красный Октябрь»: мама закончила музыкалку и под настроение здорово играла по нотам романсы, сонаты. Решила и меня, тогда семилетнего, приобщить к инструменту и пригласила педагога по фо-но. Педагог, Алма Ниязовна, оказалась очень добрым и чутким человеком, к ней я проникся симпатией, а вот к пианино— нет. Три года танталовых мук ознаменовались тем, что, во-первых, мною был наизусть и без ошибок сыгран «Вальс цветов», а во-вторых, на этом моё обучение закончилось. Под ванной у нас лежал здоровенный топор, и после «Вальса цветов» я торжественно пообещал родителям, что, если обучение продолжится, я вот этим самым топором это самое пианино разрублю. Больше меня музыке не учили. Никто и никогда.

А как же гитара?
— А я — самоучка. Гитару обожал с детства. При виде гитары млел просто. А уж электрогитара казалась мне волшебней любой волшебной палочки. Мы жили тогда в двух шагах от магазина Соната, и я практически ежедневно после школы шёл туда смотреть на электрогитары. Просто смотреть. И грезить. Тем более, что туда порой заходили взрослые «пощупать» инструменты, и можно было стать свидетелем настоящего чуда — живой игры на самом прекрасном в мире инструменте!

И он у вас появился.
— Мне было пятнадцать, когда у меня появилась электрогитара. Ленинградская, 1963 года выпуска, старше меня на 10 лет. Но первой моей гитарой была, разумеется, гитара акустическая. Родители подарили за поступление в английскую школу. Точнее, за переход из 8-го класса машстроевской школы-новостройки в 9-ый 120-ой, школы с английским уклоном. Это была крайне трудная, почти невыполнимая задача, но за её решение мне пообещали гитару, и я закусил удила. Всё лето — за учебниками и тетрадками. Трижды в неделю — занятия с репетитором, гениальным педагогом Галиной Дмитриевной Воистиновой, и, представьте, поступил-таки, сдав английский на твёрдую четвёрку, а всё остальное — на «пять». И в тот же день получил гитару производства Куйбышевской мебельной фабрики. 19 рублей стоила, и к ней прилагался ключик. Но на него я внимания не обратил: какой там ключик-мучик, когда вот она, гитара! Моя! Что такое «учиться музыке», помнил хорошо, поэтому педагогов себе искать не собирался. Ни в музыкалке, ни в новой школе, ни в подъезде. Как гитара настраивается, конечно, понятия не имел, поэтому настроил чисто интуитивно, сверяя высоту нот по пианино. Получился довольно причудливый строй: EBGEBE. Тут же на радостях изобрёл собственную систему аккордов. Примитивную, конечно, но довольно удобную. И давай бренчать! Даже ухитрился с этим строем дважды в школе выступить с двумя песнями Окуджавы. И как раз после второго выступления одноклассник попросил у меня инструмент, взял пару аккордов и с удивлением сообщил, что гитара «вообще не строит». — «Хм, странно, а на моих аккордах строит.» — «А таких аккордов не бывает!» — сказал одноклассник, настроил гитару и даже объяснил, как это делается. Заметив, впрочем, что для нормальной игры инструмент все равно непригоден из-за чудовищного расстояния между струнами и грифом. И вот это был первый и последний случай педагогического вмешательства в мои отношения с гитарой.

А чудовищное расстояние между струнами и грифом — это сколько?
— Больше сантиметра. Но на это замечание одноклассника я даже и внимания не обратил, настолько был счастлив, что получил в своё распоряжение технологию настройки. Ну и продолжил самостоятельно осваивать инструмент: брал на фо-но какой-нибудь благозвучный аккорд и подбирал его на гитаре, запоминая, какие ноты где на грифе расположены. Занимался по 4-5 часов в сутки. Гриф стал коричневым от крови, пальцы превратились в сплошную кровоточащую рану, но успехи были ничтожны: я никак не мог справиться с баре выше пятого лада. Да и с большинством остальных приёмов что-то было явно не так. И я понятия не имел, как с этим бороться. Но однажды, изнемогши в очередной раз от бесплодных усилий и тупо таращась на инструмент, вдруг обнаружил под грифом отверстие, а в отверстии — треугольный железный штырёк. И вспомнил про ключик. «Родного» было уже, разумеется, не сыскать. Но, спасибо ГОСТам СССР, к отверстию и штырьку отлично подошёл ключ от бабушкиных накомодных часов. И как только я этот ключик повернул, всё оказалось на своих местах: струны на нужном расстоянии от грифа, а пальцы — на вершине счастья. Я понял, что способен сыграть всё, что сыграть не получалось, а дальнейший прогресс может быть просто безграничным! Кровавые ошмётки быстро превратились в тугие мозоли, и...

Начался рок-н-ролл?
— Рок-н-ролл начался за три года до этого. Папа, в прошлом видный ульяновский стиляга и мотоциклист, подарил мне две пластинки — «Hard Day's Night» The Beatles и «Bill Haley and His Comets» — и сказал: «Вот, сынок, это — рок-н-ролл». Я послушал обе — и пропал. Мне было двенадцать. Я ничего не знал и не понимал, но этого и не потребовалось: мне просто открыли другую вселенную, и я тут же переселился в неё. Практически все карманные деньги тратил в пункте перезаписи Дома Быта «Горизонт» — там можно было за три рубля записать 90-минутную кассету The Beatles, The Rolling Stones, Deep Purple, Skorpions, Accept... Я был счастлив! А папа не раз потом жалел о своём подарке. Особенно когда меня оставляли на осень по алгебре, а я вместо того, чтобы заниматься, целыми днями «бренчал на своей чёртовой балалайке» и слушал рок-н-ролл, рискуя через пару лет вместо вуза оказаться в армии.

Но оказались-таки в вузе.
— Филфак СамГУ. И примерно на втором курсе обнаружил, что не слушаю больше ни The Beatles, ни Haley, ни Deep Purple... Меня захватили идеи прог-рока, арт-рока и постпанка. Место The Beatles заняла Japan, место Rolling Stones — Adam and the Ants. И я решил, что традиционный рок-н-ролл для меня умер. Но не прошло и пары лет, как он воскрес. А потом умер снова...

Чтобы снова воскреснуть и вновь умереть?
— К 30-ти годам я даже уже и не сомневался: ресурс любви к традиционному рок-н-роллу иссяк окончательно. Эсид-джаз, эсид-арт, этника, камерная неоклассика, авангард, построк — только не буги-вуги и их производные! И вот тебе под сорок. И ты давно уже играешь продвинутый фьюжн. Но как-то субботним утром просыпаешься и понимаешь, что просто до смерти хочется сыграть буги-вуги. Вот прямо здесь и сейчас. Вот прямо срочно включить электрогитару в комбик и сыграть... не знаю... Rock Around the Clock. И ты берешь гитару, начинашь играть, и странное дело — традиция вдруг открывается тебе совершенно по-новому. Поворачивается живой, интересной, тобой ещё не изученной, не понятой стороной... И вот мне уже скоро 46, я играю буги-вуги и катаюсь на мотоцикле под Brian Setzer Orchestra и Atomic Fireballs.

Rock-n-Roll Forever. Что тут можно еще сказать? Вы как-то назвали Самару городом победившего рок-н-ролла. Разверните тезис.
— А вы не замечали: у нас практически нет местных эстрадных поп-групп, пишущих собственный материал. Рок, инди, построк, шугейз, всяческие формы постпанка, различные формы фанка, блюза и ритм-н-блюза, да хоть электронная готика — это есть. А вот своих Укупников и Крутых либо вовсе нет, либо я о них ничего не знаю. Между тем, в 80-х, 90-х ситуация была совершенно другой. Здесь было немало сильных поп-групп, и некоторые, например, «Трест-А», пользовались всероссийской известностью, выступали на престижных эстрадных фестивалях вроде Юрмалы. Да что там, сама Надежда Кадышева — из нашенской губернии! Но в данный момент Самара — однозначно территория рока и альтернативных форм современной музыки. Здесь богатейшие традиции альтернативной музыкальной культуры, которые развиваются и приносят достойные плоды. Музыка многих самарских групп регулярно транслируется на радио во всём мире — от Европы до США, от Южной Америки до ЮАР. Мы уже вовсю экспортируем свою музыку, и это, мне кажется, очень перспективная история. Самаре во время чемпионата понравилось быть городом-курортом. Если эту линию развивать, то музыка может сыграть тут далеко не последнюю роль. Тем более, что у всемирных спортивных чемпионатов не так уж мало общего с международными музыкальными фестивалями. А корни самарский андеграунд имеет, между прочим, очень глубокие. Глубокие и сильные. Сегодняшний расцвет — вполне закономерный этап его развития. И одну из ключевых ролей в этом сыграл фестиваль «Самый Плохой». Но «СП» — отдельная тема, и он тоже не в пустоте возник. К примеру, наш город — глобальный очаг арт-рока: «Седьмая ступень», «Грудь и наводчики», «Палестина», «Мик и Кук и ко», «Bolmant», «Руки», «МАD», «Гаврош» — эти группы собирали здесь в два раза больше народу, чем могли вместить площадки. И на этих концертах формировалось сознание музыкантов помладше. И, как видите, вполне себе сформировалось. Чисто схематически и очень упрощённо это выглядит примерно так: в середине 80-х подающий надежды молодой гитарист Костя Туманов знакомится с музыкой группы «Седьмая ступень» и её участниками, которые лет на пять его постарше. «Седьмая ступень» играет совершенно фирменный прог-рок с глубокими текстами о вечном. Костя всё это впитывает, становится участником группы «Палестина», в состав которой входят музыканты «Седьмой ступени», а потом — одним из создателей группы «Руки», которая назло дарвинизму за один концертный час делала из обезьяны человека. И выступала эта группа при переполненных залах на 600, 800, 1000 мест... Представляете себе степень её влияния? В каком-нибудь 92-м году... И этот пример — просто отдельно выдернутый нерв. А развивалось-то всё в совокупности, в системе взаимовлияния. Поэтому и андеграунд здесь сейчас такой, что пока «Purple Fog Side» транслируют в Канаде, «Твои друзья полимеры» занимают первые строчки в хит-парадах английских радио.

А вот я слышала, что в местных андеграундных кругах бродит идея открыть в Самаре музей рок-н-ролла. Это правда? Бродит?
— Да сама тема про глубокие корни и преемственность поколений наводит на мысль об уместности в Самаре такого музея. Ископаемые есть в каждом краеведческом музее страны, но какой ещё город может похвастаться, например, первым в мире исполнением русскоязычного рэпа? 1982 год. Александр Астров и группа «Час Пик». И это, разумеется, далеко не единственный любопытный факт, связанный с самарской независимой музыкой. Одна история того же «Самого плохого» чего стоит! И главное всё для музея есть: музыка, видеоматериалы, люди, идеи... Ну и кроме прочего, такой музей мог бы стать популярной концертной площадкой, а Самара последние лет 10 не страдает их переизбытком. Так что пользы от музея рок-н-ролла было бы уж точно не меньше, чем от, например, Музея лягушки, который у нас уже есть.

Я — за.

Вопросы задавала