Ибрагим с Самарской

«Надо внушить мужчине, что он замечательный или даже гениальный, но что другие этого не понимают. И разрешать ему делать то, что не разрешают дома. Например, курить или ездить куда вздумается. Ну а остальное сделают хорошая обувь и шелковое белье», — делилась секретами обольщения Лиля Брик.

У меня не было. Ни шелкового белья, ни обуви. И как следствие — кавалеров. С бельем и обувкой в стране вообще была напряженка. Страна выпускала отменные автоматы, замечательные ракеты и черт-те сколько чугуна, но девушки страны ходили разутыми. Буквально ни в чем, если только не жили в столице нашей родины Москве или не имели в родственниках людей романтических профессий. Ну, скажем, дипломатов, строителей каких-нибудь Асуанских плотин, а еще лучше завмагов.

Можно было обуться в хорошую обувь у спекулянтов. Они и в закрытом от иностранцев городе Куйбышев водились. На барахолке железнодорожной станции «Энергетик» даже особо и не таясь. Но спекулянты за пару таких туфель требовали вашу зарплату. Или даже две. Ну а поскольку родители мои людьми себя считали здравомыслящими, то находили зарплатам своим более достойное, на их взгляд, применение. Профессии же имели самые прозаические, так что разгуливала я в отечественных сандалетах, которые на ступнях моих 39-го размера намекали на ласты и популярности не прибавляли.

Отсутствие моей популярности у лиц противоположного пола поначалу мало трогало моих родителей. Однако к 18-ти я им обрыдла, видимо, до такой степени, что желание сбагрить дочь хоть кому-нибудь перевесило здравый смысл, и мама сказала: «Езжай. Бери деньги, езжай на «Энергетик» и купи уже себе чего-нибудь на каблуке, а то будешь мозолить нам с отцом глаза до самой нашей кончины».

И я поехала и сразу же их увидала. Сразу, как только окунулась в бурлящий поток рыночной стихии. В отличие от осетрины босоножки очень даже могут быть и второй свежести. И мои были именно такими, но. Четыре сантиметра платформа. Белая. Тринадцать сантиметров каблук. Черный. И — Holland, тиснутое серебром на внутренней стороне ремешка!

«Сколько?» — простонала я. «Сорок пять», — сказала спекулянтка голосом ведьмы Урсулы, и сердце мое остановилось: мама дала мне половину своей зарплаты, то есть 40 рублей ровно. К счастью, спекулянтка не захотела возиться с моим трупом и скинула до сорока.

Переобулась я не отходя от «кассы». И тут же из шмакодявки (161, если не горблюсь) превратилась в почти что модель (161 плюс 13); на мне тут же женился голубоглазый блондин, и мы с утра и до вечера мотались по городу Куйбышеву и окрестностям, при том что каблуков я не снимала даже и в горах Жигули.

Трагедия произошла в сентябре. Я и число помню. 19-е. 19 сентября милому стукнуло 19. И мы спускались Полевым спуском к Волге распить в связи с этим бутылочку добытого по страшному блату «Рислинга», а там же ступенечки. И я сделала шаг, другой, чувствую, площадь опоры как-то подсократилась, и с ужасом обнаруживаю, что упираюсь носками в платформы, а каблуков-то под пятками нет. Оборачиваюсь — лежат на предыдущей ступеньке.

«Кончено!» — поняла я и опустилась рядом с опавшими каблуками. Но мужу, видимо, тоже не захотелось возиться с моим трупом, он освободил меня от останков туфель, влил в остывающий рот «Рислинга» и потащил, еще совсем недавно достававшую ему до мочки уха, а теперь бултыхающуюся где-то под мышкой, к дому быта «Горизонт» — тот тогда был, и был через дорогу.

«Издеваетесь? — поинтересовался сапожник. — Тут же сгнило все!» Я опять начала оседать. «Стоять!» — приказал супруг, и мы двинулись к остановке 24-го. Но в мастерской на Некрасовской нам задали тот же самый вопрос.

«Ну босой я тебя по городу больше уже водить не могу», — чистосердечно признался голубоглазый блондин. — «Едем домой, а завтра с утра прочешем Советский с Кировским. И если успеем, Железнодорожный».

Мы и Октябрьский район прочесать успели. И когда, «свершив печальный круг», опять оказались в Ленинском, спутник ударил себя голландской платформой по лбу: «Слушай, а чего мы на Самарскую-то, к Ибрагиму не сходили?» И мы пошли на Самарскую.

Мы пошли на Самарскую, где к сталинке под номером 203 прижималась крохотная будочка бритого налысо сапожника. Осмотрев моих инвалидов, Ибрагим сказал: «Оставляй». И на следующий же день муж вернул мне туфли месте с каблуками и моей верой в собственную привлекательность.

Тридцать три года прошло с того незабываемого лета. Я уже и профессию получила, и на другую сменила, и в пятой по счету газете работала, а сапожник, сумевший сделать то, за что не взялся ни один из тогдашних сапожников нашего города, по-прежнему сидел на Самарской. Все на той же крытой овчиною табуреточке и молоточком постукивал. С раннего утра и до позднего вечера. И, по-моему, без выходных. И все та же кепка-аэродром висела на гвоздике. Будочка, правда, уже не деревянной была. Да и не будочка никакая, а такой вполне себе хай-тековский модуль. Но как и тогда, на мастерской никаких вывесок. А зачем? И так вся Самара знала, кто там и чем занимается.

Ну а что касается меня, то всякий раз, когда я проходила или проезжала по Самарской мимо мастерской Ибрагима, то отправляла ему в мыслях приветы. А когда ко мне приезжали гости из других городов отчизны, то, знакомя приезжих с достопримечательностями, я сначала вела их любоваться видом, что открывался в устье Самарской площади. Потом они фотографировались у подножия монумента, воздвигнутого в часть самарских авиастроителей. Потом мы не торопясь шли к истоку Самарской площади, и я предлагала обратить внимание и на то, и на это. И, наконец, торжественно говорила: «Вот, смотрите: человек. Сидел тут и при Хрущеве, и при Брежневе, при Черненко, Андропове, сидел при Горбачеве, Ельцине... Его не было, когда площадь называлась Приходской, Торговой и Воскресенской. Но он уже постукивал своим молоточком, когда она стала Самарской, на три года сделалась Устиновской, а потом обратно в Самарскую превратилась. И обком коммунистической партии, который потом стал Домом правительства, возводили на глазах этого человека. И Храм Георгия Победоносца. И вот эти вот девятиэтажки, и 30-ти струйный фонтан. Он видел, как тут разбивали скверы и устанавливали маршальский бюст. И лично я уже не представляю эту нашу площадь без Ибрагима. А родом этот человек из Дагестана. Северо-Кавказской республики площадью 50 300 км, половина из которых высоченные (до 4,5 км) горы, и где одних только государственных языков 14, из которых Ибрагим наш совершенно точно знает два — русский и лакский. А потому, что как и космонавт Манаров, лак. Лакцы — коренной народ Дагестана. Славятся как гончары, ювелиры, земледельцы, животноводы. И Ибрагим, когда пацаненком был, пас овец. Он в Акушинском районе родился, в селе Уллучара. А в наши места приехал в 57-м. Я в 57-м в наших местах родилась, а он в 57-м в наши места приехал. Тетушку навестить. Да и остался. Работал в автохозяйстве медником, потом — на обувной фабрике. А в 68-м уже стучал молоточком на углу Самарской площади. И по-прежнему, как видите, тут».

«Почти полвека!» — уважительно цокали языками и качали головами мои экскурсанты. Потом разъезжались по своим городам, а когда звонили, непременно спрашивали: «Ну как у вас там? Ибрагим на месте?» Достопримечательность города! И как у всякой достопримечательности у Ибрагима имелся историк. И не абы кто, а «Золотое перо Самарской губернии» Нина Алпатова.

Я Нину лично знаю — мы с ней в «Самарских известиях» работали, и мне страшно нравится, как она Ибрагима в своих публикациях называла. Свободный художник самого малого бизнеса. Вот так поэтично. И это от нее, от Нины Алпатовой, я узнала, что фамилия у Ибрагима Гамадов, что младший сын у него — юрист и в Самаре, а старшие дети в Махачкале, и что сам он в уллучаровском своем детстве пять раз смотрел музыкальную комедию «Свинарка и пастух» и мечтал, как и главный герой этого фильма, стать знаменитым на весь Союз чабаном. И, по-моему, мечта эта детская осуществилась, хоть Ибрагим и не пастух никакой, а сапожник.