Светлана Внукова
Про людей. Субъективно, подробно, в деталях, частностях, монологах, диалогах и от третьего лица

Как один писатель с казнокрадством боролся

Николай Георгиевич Гарин-Михайловский

Кое-какие подробности из жизни автора рассказа, напечатанного в «Самарской Газете» в 1901 году и навеянного трагедией полуграмотного домовладельца Пастернака, который открыл дифференциальное исчисление, а когда узнал, что открытие уже сделано Ньютоном, пораженный горем помер.

Рассказы по телеграфу

Он родился в 1852 году у Георгия Михайловского, херсонского дворянина, офицера лейб-гвардии Уланского полка и восприемника детей Николая I. При крещении получил имя Николай, а делаясь писателем, взял псевдоним Гарин.

За подписью Гарина и появилась в «Самарской Газете» печальная повесть о насмешке судьбы над математиком-самородком. И надо бы сказать об обстоятельствах публикации.

Сотрудником «Самарской Газеты» Гарин не был ни дня. Внештатник. Но в редакцию заходил. Не имея намерения что-либо опубликовать, а ради одного только общения. И делал это всякий раз, как оказывался на Алексеевской площади (площадь Революции нынче), где в ту пору и располагалась редакция.

Ну и как-то зайдя, рассказал между прочим историю человека, что 12 лет оперировал бескорыстно с цифрами и в итоге пришел к тому самому исчислению.

Редакция за историю зацепилась, стала просить письменно изложить. Михайловский отнекивался — спешит-де на поезд. Но все же согласился. Начало рассказа, озаглавленного «Гений», в редакцию поступило на почтовых бланках — привез извозчик с вокзала; ночью пришла длиннейшая телеграмма с поправками, а утром еще одна из Екатеринбурга с концовкой. «Единственный из русских писателей передает рассказы по телеграфу», — иронизировали над Гариным. Но то была не прихоть человека, а образ жизни его.

Отставка из принципа

Как писатель Гарин в 900-е гремел, но и тогда писателем был между делом. Делом его была постройка железных дорог; жизнь он вел в связи с этим кочевую, потому и в Самаре бывал наездами. Хотя впервые появился тут не как инженер-путеец, а как помещик, коим сделался, решив порвать с путейным делом. А порвать он решил с путейным делом из принципа.

«В те времена дороги, — вспоминает супруга Гарина, — не строились казной, а сдавались правительством с подряда концессионерам. Чтоб постройка обходилась дешевле, концессионеры заинтересовывали инженеров в барышах, сдавая им, в свою очередь, работы с подряда. Участок Николая Георгиевича был сдан его начальнику Политковскому. Политковский и Николаю Георгиевичу предлагал принять участие в подряде, но тот отказался: сделаться подрядчиком, по мнению Михайловского, значило ставить целью работы личное обогащение в ущерб делу. При таком различии взглядов столкновение было неизбежно, и действительно произошел конфликт. Николай Георгиевич доказывал, что для упрочнения пути необходима отводная труба. Политковский вопреки очевидности утверждал, что грунт прекрасный и делать трубы не надо. Убедившись, что решения Политковский не изменит, Николай Георгиевич подал в отставку».

Счастья не захотели

С отставкой Михайловский терял редкое жалованье — оклады у инженеров были тысячные, а корова стоила три рубля. Но это его не остановило, и вскоре семья оказалась в Самарской губернии, где недалеко от Гундоровки инженер в отставке приобрел за 75 тысяч имение.

Оборотных средств у Михайловского было около 40 тысяч, и, будучи народнического направления мысли, он решил не только свое хозяйство вести прогрессивными методами, но и в деревне, околевавшей от нищеты и сифилиса, насадить прогресс и культуру. Деревня счастию своему сопротивлялась. Вплоть до поджогов барских амбаров и мельниц. И таки разочаровала барина в народничестве, кинув его в марксизм, да и на службу вынужден он был вернуться, а после и вовсе имение продать — финансы его вконец от поджогов расстроились.

Но именно здесь, в не поддающейся реформам самарской глуши, меж севом и жатвой, меж пасекой, где обретали приют неблагонадежные, и школой для гундоровских ребятишек, Михайловский и сделался Гариным, создав лучшие свои произведения, «Детство Темы» прежде всего.

Едет! Едет!

Заглядывая же в столицу губернии, останавливался, как правило, на углу Некрасовской и Садовой у Якова Тейтеля, судебного следователя и либерала. Дом этот знала вся идейная, как тогда говорили, Самара, и тут бывали и помощник присяжного поверенного брат казненного народовольца Ульянов, и председатель окружного суда внук декабриста Анненков, и «Самарская Газета», включая Петрова (Скиталец) и Пешкова (Горький). Но все тогда меркли на фоне Гарина-Михайловского.

«О приезде Гарина, — вспоминает тейтелевские журфиксы литераторша Вентцель, — тотчас оповещалась редакция «Самарской Газеты», а оттуда радостная весть расходилась по городу. Мы, интеллигенты, тщательно следили по газетам и журналам за всем, что происходило в политической и общественной жизни страны — в городе была прекрасная библиотека и получались все толстые журналы и газеты. Но все мы жаждали узнать, как освещаются факты таким выдающимся писателем, как Гарин-Михайловский. Результатом услышанного было то, что мы набирались смелости, и каждый из нас старался пробить хотя бы маленькую брешь в окружавшей его атмосфере тупоумия и сытого самодовольства. И когда мы узнали, что Гарин назначен строителем Самаро-Кротовской узкоколейной дороги, ликованию нашему не было конца».

Неслыханный циркуляр.

К этому времени правительство, обеспокоенное все возрастающим количеством катастроф на железных дорогах, начало менять свой взгляд на строительство их. Самаро-Кротовская сооружалась уже не концессионерами, а казной, и Гарин-Михайловский, c его желанием вернуться в инженерное дело, оказался как нельзя кстати, поскольку и для казны важна была экономия, а Михайловский делал такие инженерные предложения, которые давали миллионные экономии без ухудшения качества. Изыскатель он был блестящий, но одними только техническими мерами экономии казенных средств не ограничился, а решил искоренить саму возможность нажиться путем махинаций и, едва приступил к выполнению обязанностей, тут же распространил среди сослуживцев небывалый по тем временам циркуляр.

«В соединенном представлении г. г. министров финансов и путей сообщения в Государственный совет Кротовско-Сергиевский железнодорожный путь, — писал Гарин в том циркуляре, — назван первым опытом дешевого рельсового пути. Чтобы дорога вышла действительно дешевой, необходимо прежде всего, чтобы и мысли не могло быть о каких бы то ни было злоупотреблениях. Считая это самым существенным вопросом, я, помимо высоких сравнительно окладов, старался дать пример прежде всего сам, как надо относиться ко всем денежным делам дороги. Отстранив от себя денежную часть, я поручил все эти дела комиссии из выбранных лиц, которая во всех своих действиях отчитывается перед учрежденным мною общим собранием техников вверенной мне дороги. Я считаю себя вправе требовать и от своих сотрудников, в ведении которых находятся денежные дела, такого же отношения к делу. C этой главным образом целью в распоряжение их предоставлен штат студентов, людей вполне надежных, при помощи и участии которых во всех денежных делах является полная возможность как осветить для всех истинное положение данного дела, так и гарантировать лично себя от каких бы то ни было нареканий. Указывая на организацию денежного дела в моей сфере, указывая на имеющийся на дороге штат студентов, я покорнейше прошу моих сотоварищей по службе в интересах дела и их репутации все свои денежные дела вести коллегиально и самые расплаты поручать производить всегда под непосредственным наблюдениям приглашенных студентов».

Есть ли средство против «рук масляных»?

Идейные самарцы следили за социальным экспериментом с воодушевлением и надеждой. Но остатняя часть стотысячного города, включая мещан-домовладельцев и баснословно богатых купцов-мукомолов, держалась мнения, что «кому ни дай ком масла, у всякого руки масляные будут», невзирая на циркуляры. И оказалась права. В том смысле, что едва Гарина вызвали в министерство, поставщики вмиг предложили одному из инженеров за крупную взятку принять от них партию подгнивших шпал. И тот согласился. Но и нанятые Гариным разночинцы не дремали и, едва Гарин из Петербурга вернулся, о случившемся доложили.

Гарин принял решение сдать прокурору мздоимца. Но среди инженеров нашлись мздоимцу сочувствующие и начали просить не губить. Михайловский сказал: «Будь по-вашему! Прокурору не сдам, но соберу товарищеский суд, и примут в нем участие не только господа инженеры, а весь наличный состав, вплоть до стрелочников и сторожих». Просители выразили сомнение. Дескать, на такое унижение проштрафившийся не пойдет. Но тот согласился, подговорив наперед дружков донести на Гарина губернатору. В социализм, мол, играет. Ну и призывает губернатор к себе Михайловского: «Что это вы там за демократию развели?» А тот — ему: «Ваше превосходительство, исключительно ради восстановления доброго имени имярека. В коллективе ходят порочащие его слухи, и имярек имеет намерение оправдаться».

Превосходительство успокоились, товарищеский суд состоялся, и именно с приглашением всех, вплоть до сторожих, и оправдаться обвиняемый не смог, и было вынесено ему общественное порицание и предложено покинуть добровольно трудовой коллектив, возвратив поставщику гнилье, а строительству — деньги.

Конечно, губернатор, когда подоплеку узнал, в министерство путей сообщения сигнализировал. На счастье Михайловского, министром тогда Михаил Иванович Хилков был. Княжьих кровей, не побрезговавший кочегаром начинать путь в путейное дело и удвоивший протяженность российских дорог, Хилков еще и мягкосердечием отличался и не стал Гарина за демократию терроризировать, а просил только по крайней мере год избегать выступлений в подобном роде. И Гарин вернулся в Самару и дорогу достроил.