Самара Любы Глотовой

Людмила Глотова с детьми

«...И это тоже моя Самара. Четвертую неделю живем тут с детьми в палатке. Прямо на берегу. Нет, это не совсем Подгоры. Деревня Подгоры чуть дальше. За Каменным озером. А это место... Даже и не знаю, как называется. Между Подгорами и Гавриловой поляной.

Сколько детям? Антону одиннадцать, Арсению восемь, Валюшке два. И вы правы: старший именем своим Чехову обязан. Я же в студенчестве мамой стала. Училась в Самарском педагогическом, на журфаке, в 2005-м писала работу «Взрыв в поэтике чеховского рассказа «Тоска» и перед тем, как работу эту на студенческой конференции защитить, в этот же день, узнаю, что у нас с Пашей будет ребенок. И тени сомнений не было: конечно же — Антон Павлович. А что касается имени второму сыну… Месяце на пятом мы с Пашей переправились на ту сторону и встали возле Ширяево с палаткой. Утром просыпаюсь, а солнце такое... сияющее. И меня осенило: Арсений. И, действительно, мальчик родился. И стал Арсением. Редкое по тем временам имя. Но потом Арсении пошли и пошли... Видимо, осенило тогда не одну меня. Ну а младшую мы назвали в честь моей бабули.

За месяц до Валюшиного появления моя бабушка, Валентина Константиновна, умерла. А мы с мужем всю эту беременность об имени договориться не могли — Авроры всякие всплывали, Февронии, Ефросиньи... Все время слышалось — «ро-ро-ро». А когда бабуля умерла, я поняла: это в переводе слышалось «ро». Валентина ведь означает «здоРОвая».

Бабуля моя — детский библиотекарь. И это была ее жизнь — литература. И мама, да, филолог по образованию. Наталия. И в основном тоже со словом работала. Учитель, журналист, корректор, редактор. Ну и вы правы, наверное: шансов у меня не было. Хотя, нет. Был шанс. Я могла бы стать математиком. Если бы Ламара Пирузовна не ушла из школы, я бы наверняка пошла на мехмат. Она из Грузии, Ламара Пирузовна. В Самару приехала в 90-х. Вместе с мужем, детьми. Спасались в Самаре от войны. Работала в моей школе учителем математики. И три года была у нас классной руководительницей. А потом из школы ушла. Не знаю по какой причине, но весь класс горевал.

Они долго жили в общежитии — она, муж, дети. Недалеко от Самарки. В промышленной зоне. И мы были у нее там однажды. Почти что всем классом. И она рассказывала нам о Грузии, о горах, о Тбилиси... И математику я тогда обожала. Ведь и мой дедушка всю жизнь математику преподавал. Но Ламара Пирузовна из школы ушла, и я математику потихонечку разлюбила. Еще же стихи пошли. Стихи, стихи, стихи... А решала абы как. Лишь бы сдать.

***

Что за плакатик возле палатки? Цитата из романа Дмитрия Голубкова. Вообще, он — поэт. Люблю его стихи. Особенно это: «По ступенькам, тяжким веком стертым, поднимается мужчина с тортом...» Он умер в 72-м году. В возрасте 42-х лет. Самоубийство. Но успел многое написать. В том числе вот этот роман «Недуг бытия». О Баратынском. Я все никак не могла книжку найти. А в июне была в Калининграде на литературном фестивале и нашла. В буккроссинге. Роман о поэте, написанный поэтом. Люблю такое. И вот тут, за Волгой, читаю. Ну и как-то села с книжкой на берегу. Обед готов, Валюшка спит, мальчишки плавают. И вокруг еще благодать такая... И я сижу, читаю и вот об эту фразу спотыкаюсь: «Непошто далеко ходить, и здесь хорошо». И думаю: это же про нас!

Здесь очень, очень хорошо. Здесь мы и на лодочке катаемся, и на велосипедах, и в горы ходим. Вон какие стоят красивые. Оттуда, с гор, всю Самару видно. От Глинки до Стошки. А потом сюда друзья приезжают. Даже и из Саратова. И у нас получилось семинар здесь провести. «Стихи у воды». Мы его в апреле придумали. 13 мая был первый. А этот, в Подгорах, шестой.

Грант? Нет, зачем? Просто собираются поэты у Волги, читают и обсуждают стихи. Разве для этого нужны гранты? По-моему, нет. А вот собираться, говорить о стихах, просто разговаривать пишущим очень нужно. Я, во всяком случае, чувствую такую необходимость. И зову людей к себе. И сама хожу на чьи-то посиделки. В Самаре много мест, где собираются поэты. И не только поэты. У Самары литературной обширная география. И знакомиться с этой Самарой я начала в 16 лет.

Училась в 11-м, уже знала, что поступать буду на журфак, и нужны были публикации. Пошла в «Волжскую зарю». А там работал Василий Васильевич Семенович. Знаете его? Поэт, молодыми в «Заре» занимался, и спрашивает: «Ты случайно стихи не пишешь?» — «Пишу!», — говорю. А кто в шестнадцать их случайно не пишет? Все подряд. Он: «А я литературную студию открываю. Далеко, правда. На Безымянке». — «А я, — говорю, — как раз там живу». — «Так приходи!» И я пришла.

Студия была на Физкультурной. В Центре внешкольной работы. И каждую среду мы собирались у Василия Васильевича в кабинетике и читали свои стихи. И сначала ребята высказывались, потом — Василий Васильевич говорил, проходясь по текстам рукой мастера — плюсики ставил возле строчек, знаки восклицательные, минусы. А в семнадцать я пришла в студию при Самарском отделении Союза писателей. Отделением руководил Александр Витальевич Громов и начал собирать вокруг себя молодежь. И в эту студию я лет, наверное, пять ходила. И тоже — читали свои вещи, обсуждали, прогуливались. И в ходе этих наших общений возникали дружбы, любови...

А 2009-м Галина Геннадьевна Ермошина, поэт, говорит: «Не займешься ли поэтической студией в Юношеской библиотеке?» Она работает там, в Юношеской. А мне 23 всего, и я говорю: «У меня не получится». А она говорит: «Получится». И мы два года собирались в «Юношеской» и назвались «Девятая студия». Я тогда даже фильм любительский сняла. О нашем городе, о поэзии, о студии. В 2011-м это было. А потом... Семья, работа... Писала, конечно. И на фестивали литературные ездила, на семинары. Но в другие города. А в этом году опять захотелось чего-то своего. Вот и придумали с друзьями-поэтами встречаться у воды.

Где в Самаре живу? На Калинина. А первые годы жила на Димитрова.

***

На Димитрова дедушка мой получил квартиру. В девятиэтажке. Три комнаты на шесть человек. Меня тогда еще не было. Потом появилась я и жила там до 10 лет. Да, и в те самые 90-е. Помню, постучались к нам дяденька с девочкой. Беженцы. Из Таджикистана. А, может, и не из Таджикистана, может, вру. Но откуда-то оттуда. 93-й или 94-й год. Постучались и попросили поесть и одежду. И мама с бабушкой начали что-то собирать. А мужчина начал свою историю рассказывать. Говорил, что жену убили; что, спасая дочь и себя, приехал в Самару, но работы найти не смог, и живут они тем, что подадут люди. Рассказал и просит: «Можно, пока я дом обойду, девочка у вас побудет? Очень она устала». И мама говорит: «Конечно, оставляйте». Оставил. А мама испугалась. Вдруг, подумала, он девочку оставил насовсем? И как же быть? Но он вернулся, конечно, за своей дочкой.

Сейчас мне, кстати, не очень нравится в этом районе бывать. А в детстве я его очень любила. И не представляла, как люди в центре живут.

Приезжаем с мамой в театр или цирк, или на набережную, и я думаю: «Что за дома такие? Как живут в них люди? Люди должны жить в девятиэтажных домах». Хотя в эти же самые годы часто бывала в Запанском, где жил мой дядя с семьей. И там и детство, и юность бабули моей прошли. И жизнь ее родителей. А первыми там появились мои прапрабабушка и прапрадедушка.

Они из Лопатино. Бежали в Самару, спасая любовь. Полюбили друг друга молоденькими, но прапрадеда женили на другой. Другая почти сразу умерла. Кажется, родами. И вот тут прапрадед со своей Меланьей, так звали прапрабабушку, и бежали в Самару. Не знаю, где поначалу жили. Но потом купили домик в Запанском. Пять дочек родили. Прапрадед их в шутку сыновьями называл — мечтал о сыне. Сейчас это улица Веры Засулич, и там сестра моя двоюродная Лена, и двоюродный брат Миша живут. В том же самом маленьком домике. Родовое поместье, как мы шутим.

Домику уже больше 100 лет. И я там часто бывала и в детстве. И мне почему-то не казалось, что это маленький дом. А Старой Самары в детстве я не понимала. Любила Димитрова. Улицу Космодемьянской, где была моя первая школа. Любила слушать Московское шоссе; в апреле, мотаясь по району, лужи бездонные мерить резиновыми сапогами... Но в 95-м с мамой и бабулей переехала на Черемшанскую. И здесь-то и начала писать стихи. Зимой. Мне было четырнадцать.

***

Сейчас я живу там уже не с мамой. А по соседству — мы с Пашей купили квартиру в двухэтажке на улице Калинина. Потолки высокие, комнаты просторные, за окном — частный сектор. И он такой зеленый, этот наш райончик. Как весна, так все цветет. Сливы, яблони, сирень, черемуха...

А знаете, как райончик называют? Красные дома. Они же красного кирпича, эти наши двухэтажки. Катя Спиваковская с Сашей часто мимо нас проходят. Если идут, например, в парк «Молодежный». В детстве моем в этом парке был пруд. Сейчас это озеро травы. Дети любят спуститься и по высокой траве побродить — лягушек поискать. Лягушки, кстати, есть. А парк большой. И очень живописный. В 90-е там разруха была. Да и в самом райончике разрушалось многое. У нас даже и фонари тогда не горели. От силы пара. И, можно сказать, что росла я во тьме. Утром зимой идешь в школу — темнота. И вечером. Одни только окна светятся. Первые фонари в нашем районе зажглись, когда мне было почти 17. Летом. Сначала на Черемшанской, потом на Калинина, на Воронежской. Оранжевый свет. Такой теплый... Ну а Старую Самару я в 14 лет начала открывать. Пошли стихи, и Старый город открылся.

С четырнадцати я уже одна в центр ездила. Без мамы. И не только в театр. А и просто — по улицам побродить. И однажды заблудилась. Доехала на 44-м до сквера Высоцкого, вышла и пошла... Как думала, к Волге. А на самом деле — к Самарке. Иду и думаю: «Как же так? Должна же уже быть Волга». «Волгачка», как Арсений мой говорит. А Волгачки нет и нет. Наверное, думаю, не в ту сторону пошла. А осень. Промозгло. И не поздно, но ни единого человека. Не у кого спросить. И я блуждаю, блуждаю и в конце — концов возвращаюсь обратно в сквер. Прыгнула в 44-й и — домой. А там мама с бабушкой уже испереживались. И я думаю: в какие же это я дали забрела ? А потом сама в еще более дальних далях жила. С Пашей и старшим ребенком.

Это я про Кряж. Мы там в доме покойной Пашиной бабушки жили. У нас тогда сложности были с жильем, и мы решили пожить. Две недели я только и выдержала. Для меня вообще все, что за Самаркой, чужое. Вот чувствую: место, где жить нельзя. Я же привыкла, что за Самаркой Рубежка. Кладбище. И у меня там и дедушка, и прабабушка были похоронены, а теперь и бабуля, и дядя Юра, и даже троюродная сестра Юля. И я еще девочкой с бабулей и мамой на это кладбище ездила. Ну и у меня отложилось, что за Самаркой только мертвые могут жить. А живые не могут. Хотя за Самаркой у нас теперь дача. Но в доме Пашиной бабушки укорениться я не смогла. Остановка там красиво называется — Снежная. И район живописный. Бесконечные озера, заливные луга. Прямо за домом. И тоже всю Самару видно. Но только с другой стороны. Очень красиво. Но жить не получилось. А вот на Степана Разина я жила с удовольствием.

***

На Степана Разина мы с Пашей снимали квартиру год. Между Ленинградской и Некрасовской. Степана Разина, 77. И когда я там жила, мне вообще не хотелось ни в какие театры. И в кино не хотелось. Никуда. Я просто ходила по улицам, глазела и не чувствовала потребности в каких-то еще эстетических впечатлениях.

Мы снимали квартиру в купеческом доме, маленькую двухкомнатную квартирку. У нас уже была своя в Красных домах, но мы ее сдали. Решили пожить в центре города. Кожин, конечно, повлиял. Своими рассказами. Он же всем и всегда говорит, что жить нужно только в Старой Самаре. Я и подумала: дай-ка, поживем. А Паша так вообще рос на Степана Разина. Но пока был в армии, дом их снесли и дали квартиру на Осипенко. И вот мы, поселившись на Степана Разина, как бы в детство его вернулись. И там ему было очень хорошо. И мне там было хорошо. Потому что Старую Самару я к тому времени уже несколько лет любила.

Я полюбила ее, когда в университете училась. Корпус на Льва Толстого, корпус на Максима Горького, и я всю Старую Самару тогда исходила. Все закоулочки. И, когда мы с Пашей на Степана Разина поселились, это было все равно, что вернуться домой. Хотя Самара для меня,конечно, не только центр.

Говорят, Самара — это несколько городов. Но для меня Самара — один город. Большой, но один. Я много по Самаре езжу. И на велосипеде, и на машине. Но в Старом мне тесновато. Ну что такое — от Хлебной площади до Полевой? 20 минут на велосипеде! На машине без пробок — 10. А когда ты из Старого города едешь в сторону Безымянки... На машине — не то. А вот если на велике, да если в дождь и хотя бы до улицы Калинина, то тогда ты весь его ощущаешь, наш город. Прям кожей чувствуешь все это пространство, большое, размашистое, неуклюжее. Такая Самара мне больше нравится.

Нет, я не чувствую Самару по-кожински — до Полевой. Моя Самара — от Самарки до Красной Глинки, и даже дальше. Моя Самара, она еще и самолеты строит, ракеты, авиационные двигатели...

Вы, кстати, знаете, что в романских языках la samara — это крылатка? А крылатка — это вид семян, похожих на самолетики. Такие семяна у клена, например. Самара — крылатка, вот что она такое!»

Кстати, и о кленах. Мы с Пашей первое время, года два, жили еще и на пересечении Стара-Загоры с Ново-Вокзальной. Возле кленовой рощи. Красивой, густой. Кленовый колок это место называется. Жили мы на пятом этаже двенадцатиэтажки, и мне и там было уютно. Стрижи над рощей снуют, от рощи холодок... Но именно с этим местом связан и мой первый и самый, пожалуй, по сию пору крупный профессиональный конфуз.

***

2006-й, я закончила четвертый курс — практика. И что ли сама договариваюсь об интервью с Монастырским? Но скорее всего, редактор. Договариваюсь и прихожу к нему, к Монастырскому. Но немножечко опоздав. Он же на площади Куйбышева живет. Жил. А я — возле кленовой рощи. А это час езды на маршрутке. С Ново-Вокзальной до площади Куйбышева час езды, и я опаздываю. Но совсем на чуть-чуть. На минуту, буквально. На две. Может, на пять. Ну уж не больше, чем на десять. Ну на пятнадцать в крайнем случае! Но если серьезно: думаю, на минуту-две. И Петр Львович открывает дверь, и я говорю: «Здравствуйте, Петр Львович! Я — Люба. И с вами договорилась об интервью». — «А я вас не пущу», — говорит Петр Львович. Я говорю: «Как не пустите?!» — «Вы опоздали». — «Ну я ж на минуточку». — «До свиданья. И больше никогда ко мне не приходите». И закрывает дверь. И я стою... А там окно такое в коридоре. И я стою возле этого окна, идиоткой себя называю и думаю: «Что же делать?» Долго стояла — думала. Может, час. Думаю, думаю, наконец, беру листочек, ручку и пишу письмо. «Петр Львович, простите меня, пожалуйста. Это всё маршрутки. Я же далеко живу. И, если вы простите всё-таки меня, то позвоните, пожалуйста, по этому номеру». Положила записку под дверь и — обратно, в кленовую рощу. А что еще я могла сделать? Не в дверь же ломиться. Но даже и до дома не доехала — звонок: «Петр Львович вас беспокоит». — «Здравствуйте, — говорю, — Петр Львович». Он: «Что ж вы записки под дверьми оставляете? Жена домой пришла, думает, записка любовная». Я говорю: «Конечно, любовная! От Любы же. Но ведь не могла я просто так уйти». Он: «Ну если действительно все так серьезно с вашей стороны — приходите ко мне завтра. Но не опаздывайте». Говорю: «Конечно! Я больше никогда не опоздаю! Никогда!» И на следующий день прихожу. Минута в минуту. Прихожу, достаю диктофон... И это была моя вторая ошибка. Достать диктофон. «Как это? Вы пишете с диктофона?» Я говорю: «Ну, конечно. А как еще я наш разговор запомню?» Он говорит: «Никогда! Никогда настоящий журналист с диктофона не пишет. Только ручка и блокнот». Ну, естественно, я с ним спорить не стала: выгонит ведь опять. Выключила диктофон, взяла ручку, блокнот, начала записывать. И записывала, наверное, с час. Даже, может, и больше. Но потом он мне говорит: «Вижу, Люба, вы в театре не разбираетесь». Ему нужен был собеседник. Понимаете? Я, разумеется, ходила в театр. Но я не была ни теоретиком театра, ни театральным критиком и, конечно же, не могла соответствовать. И он сказал: «Вы все-таки идите и подучитесь. Почитайте о театре. И вот тогда приходите». И книгу мне свою подарил. Но я не пришла. Дети, защита диплома... А потом как-то и к журналистике поостыла. Сейчас вот говорю с вами, и хочется снова в профессию. И, Валюшка подрастет,может, и вернусь. Вот только с Петром Львовичем уже не встретиться...»

«Свежая газета. Культура»

Любовь Глотова

Изгородь, дерево, дом, три окошка,
хозяйка идет в огород за вилком капусты.
Что ей нужно? Может быть, как и мне, немножко —
чтобы было весело и чтобы было грустно.
Все это женское, довольно простое дело:
жить, капусту рубить, леденцы посасывать,
затемно в себя приходить — здравствуй обратно, тело —
не то в Шилово просыпаясь, не то в Сасово.
А я на поезде мимо, еду далёко,
до Самары еще километров семьсот или около.
Мне задаром достался вид трёх этих окон,
жёлтой изгороди, синего дома, дерева невысокого...

Медленный поезд в звёздах и остановках,
ворочаю себя в географии незнакомой,
в Рузаевке выхожу дышать в пальто и без штанов, как
застигнутая пожаром, выскочившая из дома.
В вагоне посапывают, одни в одеяла казённые
укутавшись, другие разнагишавшись — жарко.
Незнакомцы и непохожцы, расскажите сквозь сон мне,
как подольше не снимать жизни пижамку.
Разве могу я утешить их, в плацкартном сне
повторяя, повторяя и повторяя имя твоё?
Я только тем и отличаюсь, что хуже засыпается мне,
и что просыпаюсь, когда они сдали проводнику бельё...