За вашу и нашу свободу

В 1972-м Горбаневскую выпускают из психушки «специального назначения», в 1975-м она уезжает на Запад, в 2009-м самарский журнал Performance называет ее «культурным героем года», в 2010-м издает книжку стихов, и «Самарская газета» получает возможность взять у поэта и правозащитницы первое в ее жизни самарское интервью.

Горбаневская и другие

25 августа 1968 года в полдень Константин Бабицкий, Татьяна Баева, Лариса Богораз, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов, Виктор Файнберг и Наталья Горбаневская с коляской, в которой спал ее трехмесячный сын, вышли на Лобное место и развернули плакаты: «Позор оккупантам!», «Руки прочь от ЧССР!», «За вашу и нашу свободу!»... К ним тотчас устремились крепкие люди в штатском и с криками «Расходитесь! Подонки!» стали бить, а потом запихали в подъехавшие «Волги». Несколько минут, и Красная площадь была от демонстрантов очищена. Несколько минут, восемь человек и слава «самой значительной акции советских диссидентов».

Юную Татьяну Баеву «заговорщикам» удастся «отмазать». Но Делоне и Дремлюгу посадят, Бабицкого, Богораз и Литвинова сошлют, а Файнберга и Горбаневскую признают невменяемыми и подвергнут принудительному лечению.

Из брежневских психиатрических лечебниц специального типа пациенты типа Горбаневской обычно не выходили. Срока же нет. Срока нет, и людей могли «лечить» десятилетиями. До физической смерти. Или до смерти их личности. Электрошок, галоперидол... Последний в обычной, неспециальной, практике применяют при шизофрении, маниакальных состояниях, бредовых расстройствах, алкогольных психозах и прочих заболеваниях, кои сопровождаются галлюцинациями и психомоторным возбуждением. А если прописать здоровому? И давать в режиме нон-стоп? Депрессия с высоким риском самоубийства, желтуха, катаракта — это лишь небольшая выемка из списка «Побочные действия».

«Пытка галоперидолом» — иначе Горбаневская то свое лечение не квалифицирует. И рассказывает о том, как под воздействием препарата разрушалась. Но Горбаневской повезло. В отличие от товарищей по «лечению», чья борьба с государственной машиной не имела того резонанса, что возымела августовская акция 68-го, ее отпустили. Через полтора года пыток. И я, конечно же, об этой истории прежде всего и хотела с ней говорить. А потом, конечно же, о «Хронике текущих событий». Первом в Союзе неподцензурном правозащитном информбюллетене, который Горбаневская основала. Но, как только ее самолет приземлился в Самаре и мы устроились в редакционной машине, спросила поэта о поэте.

Рассказывают, что Ахматова настоятельно советовала Найману, Бродскому, Бобышеву и Рейну, дабы получилась полноценная поэтическая школа, принять в свою компанию Горбаневскую. Настолько сильное впечатление та на нее произвела. А что подумала Горбаневская, когда впервые увидала Ахматову? Реальная Анна Андреевна совпала с «намысленной»?

— Я была полна такого трепета, что не могла ничто ни с чем сравнивать. Я общалась с ней с мая 62-го до января 66-го (5 марта 1966 г. Ахматова скончалась. — С. В.). И часто бывало, что она мне звонила и просила ее из одного места в другое перевезти. Она же в Москве жила по чужим домам и вовсе не все время на знаменитой Ордынке. И когда раздавался этот ее звонок, то все в отделе, где я работала, смеялись: «Ты и у телефона стоишь по стойке смирно». Хотя Ахматова как раз любила свободное обращение. Но я не отваживалась. Я вообще человек иерархический.

Да?

— В Париже, скажем, Вадик Делоне, который меня на 12 лет моложе, звал Некрасова Вика. А я, конечно, Виктор Платонович. Сама ужасно не люблю, когда меня зовут по имени-отчеству, но... Я почитаю старших.

А старших по званию? Ну вот этих, во власти которые.

— Власть? Нет, не почитаю. Не только в России. Нигде. Власть — это слуги. Слуги государства и общества.

Слуги? Не чересчур? Может, наемные работники?

— Нет, слуги! Наши слуги, если, конечно, мы не общаемся с представителем власти просто как человек с человеком. Ну, скажем, я была во вполне дружеских отношениях с Бернаром Кушнером, когда он был врач и правозащитник, а не министр иностранных дел Франции. Министром я его как-то пока еще не встречала.

А что такое, с вашей точки зрения, гражданин?

— Так сразу и не скажешь...

И все-таки, быть гражданином — значит...

— ...Я думаю, уважать и соблюдать гражданские свободы. Чужие прежде всего. Следующим ходом — защищать свои гражданские свободы.

За вашу и нашу свободу?

— Тут смешно получилось. Классически лозунг звучит так: за нашу и вашу свободу. Но я, когда собиралась на площадь и писала гуашью старшего сына на обрывке простыни, из которой делала подгузники младшему, лозунги, переставила: за вашу и нашу свободу. И теперь все чаще слышу этот вариант.

А гражданами рождаются или становятся? Вот вы? Родились?

— Не знаю... Нет, думаю, гражданином никто не рождается. И я не рождалась. Просто у меня мама была очень справедливой, и...

Она по профессии кто?

— Библиограф.

А папа?

— А папа у меня а) погиб на фронте, б) никогда меня не видел. Нас с братом воспитывали мама и бабушка. Брат — от другого отца.

Вы с братом дружны?

— В детстве были дружны, а потом разошлись. С 68 года просто никаких отношений. Ни с ним, ни с его семьей.

Мировоззрение развело?

— Думаю, конъюнктура. В 68-м жена его позвонила мне и просто матом... Я повесила трубку. А в 69-м, в декабре, когда меня арестовали, он предложил маме выбирать между мною и им. Мама мне этого никогда не рассказывала. Она рассказала это моим подругам, и то после моего отъезда. А я об этом узнала лишь после ее смерти. Она его тоже очень любила. Понимаете?

Я понимаю, да

— Но всякая мать остается с ребенком, который в беде. Поэтому она меня выбрала, естественно.

Но ваш поступок и на жизни брата мог сказаться. На карьере его.

— Вроде бы не сказался... Он занимался дизелями, танковыми двигателями.

То есть на оборону работал.

— Да, и они жаловались, что теперь Витю заставляют в партию вступать. Ну, чтоб совсем ему от меня отмежеваться. По-моему, он так и не вступил… Хотя не знаю. Его уже нет в живых.

А мама была в курсе вашей самиздатовской деятельности?

— Нет. Конечно, нет. Хотя жили мы в одной комнате втроем, а через две недели после выпуска первого номера «Хроники» вчетвером.

Малыш родился. Тот самый, с которым вы через три месяца вышли на Красную площадь протестовать против ввода войск в Чехословакию. И чем он сейчас занимается?

— Мультимедиа, как мне объясняет. Наверное, вы лучше меня знаете, что это значит. Живет во французской провинции.

Старший — в Париже?

— В 10-ти минутах от меня. Работает на международном французском радио, а по основной специальности, но, к сожалению, не по заработку, он художник.

Женаты?

— Ясик (старший сын. — С. В.) с Мари долго прожили просто так. Наконец, позапрошлым летом и поженились, и повенчались. А Оська с Эльзой так и живут, и дочь ей говорит: «Мама, ты должна выйти замуж за папу. А то мы все Горбаневские, одна ты не Горбаневская». Горбаневские, естественно, они все.

Хотя если говорить об этимологии... Корни-то украинские.

— Горбанивски, да. И я думаю, мои предки, выходя из-под крепостного права, взяли эту фамилию неспроста. На Украине же есть икона Божией матери Горбаневской,

которую нашел казак Горбань. Чудотворная. И в том месте, где он ее нашел, выстроили церковь, а вокруг нее встало село, которое называется Горбанивка, или, по-русски, Горбаневка.

А вот говорят — мое место. Ваше где?

— Париж, конечно. Я парижанка все-таки уже (во Франции Горбаневская с 1976-го. — С. В.). Это мой дом. А везде я в гостях.

И что в этот ваш дом, кроме книг, из России привозят? Водочку и черненький?

— Все упорно привозили мне бородинский, а я его терпеть не могу, потому что он с тмином. Сыну отдавала. А вообще ржаной хлеб есть практически везде. Недавно недалеко от моего дома открылась экологическая булочная. Так там просто лучший ржаной хлеб в Париже. Он серый, не черный, но все, кто его у меня пробовал, прямо ахают.

Хлеб, значит, замечательный. А что про диаспору скажете? Тридцать четыре года вы — в Париже. Какая она, наша тамошняя диаспора?

— Как ей и положено — рассеянная. Есть, скажем, книжный магазин для русских и из-учающих русский. Гена Якимов — владелец. Живет в Москве. Называется магазин «Дом русской книги», и всякий раз, когда у меня выходит книжка, я устраиваю там чтение. Есть магазин Globe, который среди русских известен как «Жлоб». Такой наследник советского книжного магазина. Короче, у всех своя компания. И я в эмиграции поставила себе правило: не общаться с теми, с кем не стала бы общаться в Москве. Поскольку работала в редакциях, и в «Континенте», и в «Русской мысли», приходилось нарушать. Но если говорить о частной жизни, то правила держалась и держусь. Мало вот только уже в Париже тех, кого хотелось бы видеть. Кто умер, кто вышел на пенсию, купил дом в провинции, и мы только mail-ом иногда перекидываемся.

А вот эта старая эмиграция.

— Первой волны? Есть одна замечательная женщина — Нина Константиновна Рауш фон Трубенберг, двоюродная сестра Набокова. Он пишет о своем двоюродном брате Юрике, который погиб в Первую мировую войну, вот она сестра этого Юрика. Еще недавно была жива Наталья Борисовна Соллогуб (дочь писателя и переводчика Бориса Зайцева. — С. В.). А так — только дети, даже самые старшие из которых уже во Франции родились. Я их в церкви в основном вижу. Ну, скажем, Ельчаниновы. Огромное такое семейство.

Для них Россия что-то значит?

— Значит, значит. Миша Ельчанинов преподавал во французском колледже в Москве. Его отец Кирилл Ельчанинов, сын священника Александра Ельчанинова, помогал верующим России. Сейчас старший сын Кирилла Александровича — Шура этим заведует. Правда, теперь они помогают бездомным детям и больницам.

С Александром Васильевым (историк моды, декоратор, сценограф и коллекционер. — С. В.) не пересекаетесь?

— Когда работала в «Русской мысли», пересекалась. Он печатался там постоянно. Но общался в основном с Ариной Гинзбург (вдова А.Гинзбурга, создателя самиздатовского журнала «Синтаксис» и основателя Московской Хельсинкской группы, получившего в общей сложности 17 лет лагерей и в 1979-м высланного из СССР. — С. В.). Не моя тема, хотя дело человек сделал фантастическое. Эта его коллекция костюмов...

Васильев самарских корней и часто у нас бывает. И Солженицын, между прочим, бывал.

— У меня с Александром Исаевичем связано одно очень дорогое воспоминание. Я как-то у Анны Андреевны переписывала ее «Поэму без героя». А она мне говорит: «Вот этим самым карандашиком только что поэму переписывал Солженицын».

Он был у нас трижды. Второй раз, правда, не по своей воле. Маялся тут в «пересылке». А вы, как я понимаю, в Самаре впервые?

— Есть знакомые родом из Самары. Юрий Малецкий, писатель. И потом такой бывший политзек Витя Давыдов, много моложе нас. Он сидел в психиатрический тюрьме. Но сама я в Самаре в самом деле впервые. В основном на запад ездила — Ленинград, Псков, Прибалтика. На юг — раз. Десятилетней. Под Грозным жил мой дед, и я там была в 46-м. В 69-м летала в Сибирь, навещала Ларису Богораз (филолог и правозащитник. — С. В.) и Павла Литвинова (физик, внук сталинского наркома иностранных дел и правозащитник. — С. В.) в их ссылке.

Теперь в самой России наездами.

— 21 июля вот опять прилетаю в Москву, а 23-го лечу в Пермь. На «Пилораму». Это Кучино. Около Чусового. Там были политические лагеря, а теперь на 36 й зоне музей политических репрессий, и в июле — фестиваль бардов и гражданский форум.

И каким находите Отечество? Это то, за что вы боролись?

— Ну, мы боролись прежде всего «против», а не «за». Но две вещи свершились. Рухнул коммунизм, и рухнула советская империя. И в свете этого все, что не так, включая поползновения ограничить частную собственность, ограничить свободу, включая такие режимы, как в Туркменистане или в Узбекистане... Понимаете, все равно везде остается возможность дальше что-то делать. Тоталитаризма нет.

А люди вам как? Арабов, Юрий Арабов, сценарист Сокурова, говорил, что самым большим постперестроечным открытием для него стало стяжательство соотечественников.

— Меркантильности и в советское время хватало. Она не была свойственна большинству моих знакомых. И не свойственна им сейчас, но в целом...

Что же, мы вовсе не изменились?

— Мне трудно судить — общаюсь-то я все-таки со своим кругом. Даже если это молодые, то это дети, внуки людей той же настроенности. Так вот эта молодежь мне нравится.

А книга, которую в Самаре издали?

— Очень красивая! И это у меня второй раз в жизни. Ну чтобы встречали с новой книгой в аэропорту. Первый раз такое было во Вроцлаве, когда на польском издали «Полдень» (составленная Горбаневской документальная книга о демонстрации 1968 г.; впервые вышла в 1970 г. в «Посеве». — С. В.).

Самарская какая у вас по счету книжка?

— Я сбилась... Больше пятнадцати. Это только стихи. А из прозы — только «Полдень». Хотя материала на несколько томов. Публицистика, статьи о книгах, рецензии... Все — в компьютере, и желающим я даю почитать. Там, кстати, есть очень смешной файл. Примечания к моим стихам. Незавершенные, правда. Я на «Чайной розе» (сб. стихов. — С. В.) остановилась.

Речь об обстоятельствах?

— В основном — интертекстуальный (интертекст — способ построения художественного текста, состоящий в том, что текст строится из цитат и реминисценций к другим текстам. — С.В.) и лингвистический комментарий. Вот этим я сейчас еще занимаюсь. И, конечно же, — переводы и редактура. И редактуры даже больше, чем переводов: кроме «Новой Польши», редактирую «Словарь диссидентов» (сб. биографий. — С. В.).

Предисловия?

— Только если вещь действительно нравится. Например, с огромным удовольствием писала предисловие к книге «Французская библиотека» Оли Мартыновой — Performance собирается издать стихи ее мужа. Замечательный поэт. Они оба — замечательные поэты, хотя и совершенно разные. Ахматова вообще считала, что поэты только такие супружеские союзы и должны создавать. И подозревала, что у меня роман с Бродским. А мы дружили и все. Но Анна Андреевна считала иначе. Хотела, чтобы было иначе. Хотя у нее самой опыт скорее печальный.

Но плодотворный.

— Плодотворный. И для нее, и для Гумилева.

И для всего Серебряного века.

— А вот это полная чепуха! Век, который у нас называют Серебряным, был совершенно золотым. Ну, кто остался из так называемого «золотого»? Пушкин, ну Баратынский... А посмотрите на двадцатый. Мне Бродский как-то говорит: «Ну ты подумай: у нас в 20-м веке как минимум 10 великих поэтов!».

Из современной беллетристики отечественной читаете что?

— Олега Юрьева вот опять недавно читала. Прозу его. Совершенно замечательная, ни на что не похожая.

Пелевин? Сорокин?

— Нет. Не люблю.

Кто у нас еще «наше все» нынче? Мамлеев (сын репрессированного профессора психиатрии, основатель литературного течения «метафизический реализм» и философской доктрины «Вечная Россия». — С. В.)?

— О, нет! При том что Мамлеева-то я знала. Маша Мамлеева работала у нас в «Русской мысли», и он там толокся. Ужас, что пишет! Их так и звали у нас — Мамлеи.

Между прочим, властитель дум. Как и все, кто с ним в этом его московском мистическом подполье семидесятых тусовался. Дугин, Проханов, Головин, Джемаль...

— Вольному воля, спасенному — рай. Вообще я не очень в курсе современной ситуации. А если что-то и покупаю здесь, то это, как правило, филологическая проза. Ну и стихи, естественно. И покупаю, и мне их дарят.

И если говорить о современных поэтах...

— Масса прекрасных! Просто во всех поколениях. От самого старшего, к которому принадлежит, например, Лиснянская, и до юных совсем. Я вот недавно открыла для себя одного такого. Лев Оборин. 23 года! Так что, по-моему, в России сейчас настоящий расцвет поэзии. Нет того, что было в наше время. Вот этого олимпа, на вершине которого стоял Бродский — главный поэт. Но это совсем и не обязательно.

«Самарская Газета»