И Бог создал женщину

Горецкая Полина Евгеньевна

...И я пришла к Полине Горецкой в мастерскую, и мы уютненько так расположились, и хорошо уже въехали в тему — звонок. Звонили из Франции. Соотечественница. На предмет покупки картины. «А вы не могли бы, — поинтересовался автор полотна, — через часок позвонить? У меня тут разговор». И Франция сказала: «О, да! Конечно! Через часок». Подумала, наверное, что мы говорим об искусстве. А мы говорили о нашем, о девичьем. Хотя быть женщиной в фаллосоцентричном мире — это, в сущности, то же искусство.


А помнишь, Полин, мы с тобой на кораблике плыли? Я плыла, про Грушинский писать. Ты просто — на Грушинский. И этим же корабликом, на эту же самую Грушу плыли роскошные совершенно мужчины: дипломат, редакторы парочки топовых изданий, заслуженный артист и даже один довольно высокопоставленный чиновник. И вот как-то сидят эти парни в кают-компании и говорят о живописи. Точней, об авангардистской живописи. Еще точнее, о супрематизме. И уж если совсем точно, о «Черном квадрате» Малевича. Квалифицированно говорят, хотя довольно вяло. Но тут появляется Горецкая. А до того, как сесть на кораблик, ты, как я понимаю, знакома была только с закоперщиком «турпохода».
— Лично? Только с ним.
То есть, прекрасные эти мужчины видят тебя впервые, и они... преображаются. У них вспыхивают глаза, втягиваются животы, речь их приобретает необыкновенную пылкость — появился объект.
— Ты так это увидела? Странно. Никогда не чувствовала себя объектом. Ни эстетическим, ни эротическим. Никогда. Даже в юности. И не могу это контролировать, этим пользоваться. В детстве вообще в футбол с мальчишками играла. В футбол, хоккей. А когда мальчишки играть не брали, и я шла в слезах и соплях домой, папа возвращал меня на площадку и говорил мальчишкам: «Чего вы не берете девочку играть в хоккей? У нее клюшка есть». И они уступали: взрослому не очень-то возразишь. Но так потом меня прессовали! Какой там объект! В художественном училище, правда, всё норовили вместо гипса поставить. Ну вот посмотри. Ну похожа я на греческий гипс?
Тощевата для греческого. Но если подкормить...
— И тем не менее, считалось, что, если не гипс, то Горецкая.
Голышом позировала?
— Ни разу. Жребий же тянули, когда голышом. И ко мне судьба была благосклонна. Но гипс до сих пор преследует. В рекламе звали сниматься. Говорили: «Покроем тебя белилами — будешь статуя». Ты можешь себе это представить?
Легко.
— А я до сих пор удивляюсь тому предложению.
Отказала?
— Так голышом же! Говорили: «Лица не видно будет, а тело под мелом. Не узнают». Я сказала: «Фиг вам! Кто-нибудь, да узнает». И не стала фотографироваться голышом.
Напрасно. Нынче, голышом не снялся, считай, жизнь зря прожил. Но, возвращаясь к кораблику. Ты ввязываешься в спор и происходит метаморфоза number two: парни свирепеют.
— Ну потому что... Ну какой кризис идей, Свет? Какое шарлатанство? Если бы «Черный квадрат» был шарлатанством, кто бы о нем спорил через 100 лет?
Не говоря уже о том, что он никакой ни черный, и ни разу не квадрат. Но только они не из-за Малевича, дорогуша, рассвирепели. Ты! Ты обманула их ожидания. Входит красотка, нежная на вид такая, из пены морской практически, и вдруг начинает говорить поперек. Да еще с напором. И прям мужской такой ум демонстрирует. И они прям рассвирепели. И я еще подумала: угораздило же Полинку родиться с таким умом при такой красоте.
— Разговор был довольно резким, да. Но дело ни в какой ни в красоте. Тем более, что и красоты-то особой нет.
Начина-а-ается.
— Ну серьезно. Сыр-бор разгорелся не на почве какого-то великого интеллекта моего или неземной красоты, а на почве характера вздорного. Вздорный у меня характер. Это надо признать. А тут еще и парни такие... Типичные альфа-самцы. Они и друг друга задирали.
Ну хорошо: парни — альфа-самцы, ты — курица, но хоть идеал-то у тебя есть?
— Идеал? Есть. Мик Джаггер.
Здрасьте!
— Нет, я понимаю, о чем ты спрашиваешь. Да я как-то всегда хотела быть собой и только. Хотя мне постоянно говорили: ты — хулиганка, бунтарша, революционерка, а девушка должна быть нежной, мягкой...
Податливой.
— На самом деле, я и сама любуюсь нежными женщинами. Мерилин Монро. Как она смотрит... Многие актрисы, и блистательные, мастера иллюзий, пытались перевоплотиться — безрезультатно. А потому что Монро — это, не только грим, манеры и платья. Это еще нечто такое, что ...
Не повторить.
— Ну и чего пыжиться?
Кстати, о платьях. Ты играла в мальчиковые игры, но мама-то, наверняка, тебя в платьица наряжала.
— Черта с два меня наряжали! Шорты, майка, олимпийка со спортивными штанами. Я же еще и на легкую атлетику ходила. Прыгала в длину, бегала на короткие дистанции. На фига мне другая одежда? Но в шестнадцать захотелось самой сшить себе форму. Я же способная к рукоделию. Я же рисую, а рисую я руками.
Что не лишне подчеркнуть, ибо некоторые девушки бюстом рисуют.
— Рисуют всякими частями тела, я рисую руками, и в 8-м классе освоила еще и шитье. 86-й год, дома — «Зингер», старенький, педальный. У бабушки, наученной горьким опытом иметь запасы всего, нахожу кусок коричневой шерсти и шью себе прекрасную, между прочим, форму: рукав — летучая мысль, юбка — в складку.
Не вполне по форме форма получилась.
— Тогда уже были послабления по этой части. Хотя сережки-то с меня, конечно, сняли. Директриса. Положила в кошелек и говорит: «Родители придут — отдам». А с формой прокатило. И фартук у меня был собственного изготовления. Гипюровый. Я очень хорошо научилась шить.
И шила, поди, по «Бурде»?
— По «Бурде», по чему же еще можно было шить в наше время.
И я по ней шила. Отличные были выкройки. Тютелька в тютельку.
— В росте только я прибавляла. Там же выкройки на рост 168. А у меня — 172.
Модельный. А я убавляла. Лилипутам же надо убавлять. Я, кстати, все журнальчики сберегла. И прям возрадовалась, когда опять мода на широкие плечи пошла. Тогда ж все выкройки с плечами были. Такая была тогда мода. Ты не плюешь на моду?
— Не-е-е, модной хочется быть.
А то люди не поймут?
— Мне по барабану, кто что подумает. Если честно. Дело не в этом. Дело в том, что живем мы в контексте. Контекст меняется непрерывно, что здорово: жизнь — это движение. Ну и хочется двигаться. Хочется себя попробовать и в том, и в другом. Быть в тренде, но при этом ни на кого не похожей. Это же творческая задача, даже если речь идет не о живописи, а о платье. И в случае с платьем удовольствие от ее решения почти такое же, как от решения задачи живописной. У меня, во всяком случае, так. И тут, как и в живописи, всегда есть вот этот вот элемент неожиданности.
Не знаешь, как слово твое отзовется?
— Что тоже клево. Как-то мужчина, очень уже пожилой, лет восьмидесяти, окликнул на углу Красноармейской и Галактионовской. Шкандебала на деревянных платформах в длинном таком балахоне, и он остановился и говорит: «Девушка, вы прям статуя Свободы». Я иначе себе себя в этом во всем представляла. Но вот такая реакция. С другой стороны, приятно позабавить прохожих.
И где ты одеваешься? Нет, ну, понятно, шьешь. Но по платьешным магазинам-то тоже, наверняка, ходишь. В сэконды заглядываешь...
— Раз зашла. В сэконд. Но у этих вещей такой запах... Их обрабатывают чем-то. А у меня обоняние волчье.
Бутики?
— Захожу. Иногда. И даже, признаюсь, кое-что из брендовых вещей в Этуале прикупила. Но потому только, что хозяйка сделала мне приятные очень скидки, поскольку я у них моделью была в нескольких показах.
Ты по подиуму ходила?
— Ходила. Представляешь? На старости лет. Татьяна Самойлова призвала как-то фейсбучных френдов на мастер-класс Жанны Дубской. Я подумала: наверное, не пойду; мне, наверное, некогда. И что ли я сама себя не одену? Я сама себе стилист. А Таня говорит: «А они еще моделей для показа ищут. Может, как модель придете?» И я согласилась. Ну что таить? Зачем вилять, кокетничать?
И правильно! Чего вилять? Всякая девушка мечтает подефилировать.
— А еще и в шмотках покопаться. Тем более в бутике. Согласилась, пришла, меня нарядили в серый такой балахон. Модное платье, брендовое, но Дубская взглянула и говорит: «Вы чего с ней сделали? Зачем ее спрятали? У нее тонкие щиколотки, запястья тонкие. Найдите чего-нибудь получше-то ей». Они искали, искали и опять нашли какую-то ерунду. И она сама взялась меня одевать. Сунула руку в кучу, рывком так платье красное вытаскивает и говорит: «Вот это ей подойдет». Его-то я потом и купила с приятной скидочкой.
Есть все-таки профи и в этом деле.
— Встречаются, да. Оно такое огненное прям, это платье.
И ты прошлась.
— Я прошлась и посыпались предложения. И за полгода раз, наверное, семь на показах ходила.
Походку выработала.
— Я не умею ходить. Хожу, как коряга. На показах всегда — хореографы. Говорят, как идти, где встать — постоять, куда и как повернуться. И темп движению задают. Но при моем темпераменте... Я в жизни очень быстро бегаю. Ну и тут... Короче, хожу, как умею.
А лицо сама себе делаешь?
— Раз накрасили.
Смыла?
— Нет, меня просто никто не узнал. Как же смоешь, когда накрасили перед показом?
Спиваковскую вон тоже «Собака» накрасила. Красоты страшной получилась девушка, но совсем же не Катька.
— Я тоже с первого взгляда ее не узнала.
Они ж, дурачки, еще и горбинку с Катькиного носа убрали.
— И у меня убирали горбинку. А, как ни странно, многие находят ее привлекательной. Муж (художник Николай Лукашук, — С.В.) говорит: «Если бы не горбинка, я бы на тебе не женился». А я гундела постоянно родителям: «Чего не выправили нос, когда я его сломала?» Ну и перед показом мне ее зашпаклевали, горбинку. Тоже она им не понравилась. Горбинку зашпаклевали, а на башке эрокез сделали. Я на подиум вышла, Настасью Камышину (ее был показ) прям передернуло. «Это, — говорит, — кто?» — «Это, — говорю, — я». С тех пор и причесываюсь сама, и крашусь.
А ты ж еще, наверное, и к лицу своему как к холсту относишься. Разве что краски у тебя не масляные.
— Даже и не акварельные. Косметика у меня. И, кстати, хорошая. Ее немного, но она хорошая. Хорошей надолго хватает. Говорят, нельзя по пять лет одной пудрой пользоваться. Ну а что делать? У меня есть румяна, которые мне подарили в день рождения моего ребенка, а ребенку уже 15. 15 лет румянам! И прекрасно ложатся.
Ты знаешь, я тоже за минимализм. Все до донышка и только потом покупать. Кормить еще все эти корпорации! А ребеночка я видела. Тоже красоты необыкновенной. И все, наверное, думают, что парень твой.
— Да, выглядит он лет на двадцать. И двухметровый уже почти. Ну и ладно. Главное, что книжки читает. Про Чингисхана вот прочел и решил, что потомок. Прочел, посмотрел на себя в зеркало и говорит: «А во мне по ходу не только русская кровь». Но учит почему — то не тюркские языки, а китайский с японским. Мамочка моя, я даже уже забыла про что мы с тобой говорили!
Про сделать лицо.
— Так вот, лицо. Я беру зеркало, которое увеличивает. Я ведь ношу очки. Ты не знала? Вот знай. Но ношу я их только, когда работаю. Лицо, однако, в очках не накрасишь. Поэтому я беру увеличивающее зеркало, и перво-наперво делаю глаза. Больших глаз у меня нет, есть маленькие. Поэтому я рисую стрелки.
А в книжках пишут: основа, минимум пять теней...
— Пять? Ну это ж рехуться можно! Стрелки и все.
Главное, чтобы стрелки эти были черные, а по нижнему веку провести светлым, тогда глаза кажутся больше, и взгляд получается лучистый такой. Так что — глаза, все остальное — под пудру, а на щеках сделать два румяных кружочка, и ты...
Не прынцесса! Ты...
— Королевишна! Нет, Свет, ну когда у тебя, физиономия, скажем честно, квадратная, мейкап один: а-ля Марфушенька — душенька. Ну и мне нравится. Будто с мороза прибежала.
А вот ты ходишь улицам, тебе не хочется какой-нибудь девушке сказать:«Сотрите это немедленно!» Ну или — снимите.
— А вот нет. Больше тебе скажу. Меня бесит, когда в сетях публикуют фотографии неудачно, с точки зрения автора поста, одетых или накрашенных людей. Посмотрите, дескать, как не надо. Поубивала бы таких стилистов! Если девушка с избыточным, как им кажется, весом надела джинсы с низкой посадкой, значит она чувствует себя комфортно. И в весе своем, и в джинсах. И отвяжитесь от девушки! Не ваше собачье дело переодевать ее или жизни учить. Она вас об этом не просит? Нет. Не фиг и лезть. Человек свободен в выборе. И да здравствует эта свобода! Да и интересней жить, когда все разные. Когда один...
Шьет, другой вяжет.
— А третьи, как, например, я, и шьют, и вяжут. А шила я даже и на заказ.
Даже и на заказ?
— Ну я же работала учительницей рисования в школе. А как же я могла прожить на эти деньги? Вот и шила людям. По той же самой «Бурде». За ночь могла сшить платье. Я же быстро не только хожу, я все быстро делаю. Ночь и — гонорар, равный учительской зарплате. И я куплю с этих денег ткани, сошью и себе платье, и еще останется, чтоб месяц безбедно существовать.
И когда ты покончила с этой порочной практикой? Или ты с ней не покончила?
— С этой порочной практикой я покончила, когда у меня машинка сломалась.
Слишком энергично на педаль нажимала?
— Пол-Самары одела.
И солидные, видать, были клиенты?
— Ну например, директор столовой. Такая хорошая женщина. Всегда платила вперед.
И еду, наверное, еще приносила.
— Да, Cвета, да! И я сейчас думаю: чего забросила? Но кончила училище, институт, вышла замуж...
И свадебное платье уже не сама себе шила?
— Нет, Света, нет. Повелась на поводу предрассудков. Говорят же, нельзя. Плохая примета.
И платье было...
— Нормальное оно было. Античное, конечно же. С завышенной талией. Крепдешин. Белый, чистейший. Снег! Но на голове ни фаты, ни цветочка. Вообще, я неважно себя в тот день чувствовала. Я желтухой уже болела. Но не знала про то. И всех гостей перецеловала. Потом из инфекционного отделения всех обзванивала. Говорила: «Выпейте аскорутин, потому что вы со мной целовались». Я была не очень такая, в как понимаешь, в кондиции. На свадьбе. Так что не до цветков.
Но туфли были.
— Туфли я купила в «Ле Монти». 95-й год, на углу Некрасовской и Куйбышевской — магазин «Ле Монти», и купила там туфли 39-го размера, и пошла в них замуж. 39-й, прикинь!
У меня 40-й при росте один метр шестьдесят сантиметров. И у Элизабет Тейлор — 40-й. Только она еще короче меня была. 1.57 в лучшие годы. Так что не надо нам с Тейлор про ваш 39-й при росте 1.72. Скажи лучше, кто тебя причесывал к свадьбе. Или и тут — сама.
— Нет, не сама. На Осипенко, там где сейчас Чебуречная, парикмахерская была. Говорю: «Причешите меня как-нибудь — я замуж выхожу». Они причесали, я вышла замуж, а через два дня меня положили в больницу. А через неделю туда же — мужа.
Печалька. Но платье свадебное хранишь?
— Даже и не знаю, где оно. А другое свадебное я Спиваковской отдала. Я же два раза замуж ходила. Лукашук — мой второй муж. Но тут уж никакой свадьбы не было — расписались в ЗАГСе и все.
И что за платье ты Катюхе отдала?
— От Надин. В Милане купила. Фиг знает, что за дизайнерша, но платье мне понравилось. Оно чуть ли не латексное. Прям в облип в облип. И невесомое. И не мнется. Я его Катьке в кармане принесла. Говорю, наденешь на 10-й день свадьбы. На первый у тебя есть, а на десятый вот это наденешь. Катька написала мне в ФБ, что платье село великолепно, и она его в хвост, и в гриву носит. Оно в таких огурцах турецких, забыла как называются. И темно-синее. Почти черное. А вообще Свет, я платья люблю. Сейчас вот в шортах сижу, но это ничего не значит — люблю я платья. В платье есть какая-то завершенность. Как у картины. Все остальное мне набросками кажется. Этюдами, набросками...
А я представляю тебя в темно-синем. Очень-очень. Ты у нас по цветотипу кто?
— А я и не знаю, кто я по цветотипу. Подружка говорит: «Считаешь себя блондинкой? И надейся. Ты — рыжая». Ну рыжая, так рыжая. Нет, не знаю ничего про цветотип. И вообще, все, что я делаю в этом смысле, я делаю интуитивно. Ни на какие курсы никогда не ходила. Ни на какие тренинги. И никаких статеек про это про все не читала. Просто смотрю в зеркало и вижу: это мне хорошо, а это плохо. А какие тут законы работают? Да черт его знает!

Вопросы задавала «Свежая газета. Культура»