Горькая любовь

«Здесь есть женщины. Достойные внимания мужчин сидят в домах терпимости, те же, которые не способны разбудить вашего равнодушия к жизни, — ходят по улицам и портят их своим присутствием». Алексей Максимович Горький, и это он приятелю жалуется. В письме. Из Самары. Меж тем влюбился. И именно что в Самаре. И сразу в двух. И совсем не в тех, что при домах терпимости. Влюбился он в Зинаиду Карловну Смирнову, супругу юриста, гласного Самарской городской Думы и внештатника «Самарской газеты» Александра Александровича Смирнова. И в Екатерину Павловну Волжину, корректора «СГ».

Пешкова Екатерина Павловна

1908-й. Самара сооружает первый в России плавучий театр — биоскоп и проводит международный конкурс красоты среди мужчин. Алексей Максимович в списках конкурсантов не значится. Но даже если бы и был об эту пору в России, а не за ее пределами, и включился бы, невзирая на славу писателя и бунтаря, в предприятие, то едва бы в нем преуспел. В каноны тогдашней мужской красоты Горький не вписывался категорически.

«С длинными волосами, постоянно падавшими на лоб, в странном соборном костюме, состоявшем из косоворотки — бумажной или суконной, штанов, татарских цветных сапог, сверху — в раздувающейся на ходу «крылатке» и черной широкополой шляпе. И вправду — «Иегудиил Хламида», вспоминает о Горьком самарской поры супруг той самой Зинаиды Карловны.

Однако вниманием женщин долговязый, широкий в плечах и узкий в бедрах и талии, жадный до любви и неутомимый в ней, Иегудиил обойден не был. Говорят о донжуанском списке Пушкина. У Горького был свой. И тоже немаленький. Супругами, впрочем, считаются лишь четыре дамы.

Ольга Юльевна Каминская. Её Алексею Максимовичу прописал доктор. В жизни Горького — черная полоса. Горький стреляется, к счастью, неудачно, врач рекомендует в качестве антидепрессанта женщину. В известном смысле умелую. И Горький таковую находит. Изящная, маленькая, эдакая парижаночка, Каминская замужем и едва ли не на десять лет старше Горького, но моложава и обольстительна.

«Ей очень нравилось, — напишет Горький в автобиографическом рассказе «О первой любви», — «встряхивать» ближних мужского пола, и она делала это весьма легко. Неугомонно веселая, остроумная, гибкая, как змея, она, быстро зажигая вокруг себя шумное оживление, возбуждала эмоции не очень высокого качества. Достаточно было человеку побеседовать с нею несколько минут, и у него краснели уши, потом они становились лиловыми, глаза, томно увлажняясь, смотрели на нее взглядом козла на капусту».

«Магнитная женщина». К тому же революционерка: знается с Лавровым, Кропоткиным; на ней — подделка паспортов, изготовление париков, установка конспиративных связей. Горький сходит с ума.

Максим Горький

«Живите со мной! Живите... а нет, все к черту!». Она говорит: «нет». Муж будет страдать. Да и дочь — гимназистка, а возлюбленный гол как сокол. Расстаются.

Что может быть продуктивнее неудовлетворенной страсти? Горький пишет «Девушку и Смерть», и когда,волею судеб, вновь встречает Каминскую, теряет сознание уже в прямом смысле этого слова. Обморок. От чувств. Ну разве устоишь? Не устояла. Они живут. Живут в Нижнем. Живут пылко — Горького терзает ревность, но совсем без денег и недолго. По совету Короленко, который полагает, что африканские страсти отвлекают юного товарища по цеху от творчества, Горький бежит в Самару. Штатным сотрудником «Самарской газеты».

«Устроюсь, выпишу и тебя, и дочку, — обещает Каминской. Не выписал. Она травилась, но выжила. И у него все сложилось довольно неплохо. Сначала в Самаре ему платили в месяц по 50 рублей за ежедневный фельетон. Потом по 125. А еще и за беллетристику. Две с половиной копейки — строка.

Газета, куда Горького взяли по протекции Короленко, переживала расцвет. У газеты — новый хозяин, просвещенный и либерально настроенный купец С.И. Костерин, и тираж газеты растет. Ее выписывают не только в Cамаре, но и в Уфе, Симбирске, Оренбурге, Саратове, Астрахани, Казани...

«Нравилось, — пишет филолог Михаил Перепелкин, — многоголосие газеты, создававшейся трудом людей, часто высказывающих противоположные, но стоящие друг друга по яркости и аргументированности точки зрения. На глазах удивленных горожан газета все больше становилась похожа на зеркало города. То принимаясь за изображение «физиономий» его обитателей, то вдруг заговаривая на языке его площадей и «блошиных» рынков. Было что почитать и «публике с запросами»: переводы новинок западно-европейской литературы, фрагменты из сочинений Ницше...»

В «СГ» публикуется цвет самарской интеллигенции и люди, известные всей России. В авторах — Мамин-Сибиряк, Гарин-Михайловский, Короленко... И — приезжает Горький.

Редакция — на Алексеевской площади. «Войдя в парадную, — читаем далее у Перепелкина, — посетитель оказывается в большой прихожей, левая дверь из которой вела в редакцию, а правая — в редакционную контору, где кроме стола заведующей Е.С.Ивановой стояла конторка, за которой сидел заведующий типографией Жданова Иван Андреевич Гусев. В комнате налево у окна стояли письменный стол редактора и несколько столов сотрудников. В глубине комнаты была еще одна дверь, которая вела в кабинет редактора — издателя Костерина, обставленный обычной казенной мебелью. Около полудня в редакции появлялся мальчик, который разносил чай и горячие французские булки с вареной колбасой. Была еще одна небольшая комнатка, в которой стоял самовар, и откуда можно было попасть в корректорскую, комнату с окном во двор».

В этой комнате «с окном во двор» и работала Катя Волжина. Как и Каминская, невысокого роста, хрупкая, но девятнадцати лет. Юное, светлое, чистое создание, и волосы вьются на висках. Горький делает предложение. А мама Катю — к родственникам в Кронштадт. Подальше от этого «охламона». Аргументы? «Сожительствовал в Нижнем с дамой преклонных лет, кинул с ребенком на руках и тебя кинет, сделавшись знаменитостью».

Как в воду глядела. И знаменитостью сделался, и роман у него с артисткой. С Марией Федоровной Андреевой, социал-демократкой (репетитор сына обратил), звездой МХАТа (соперничала с Книппер-Чеховой) и женщиной «нечеловеческой красоты». Нечеловеческой — мужчины «так и падают, так и падают, и сами собой в штабеля укладываются». Савва Морозов — у ее ног. Сотни тысяч отписывал. А она их — театру, либо на революцию. Нет, изумруды с бриллиантами любила. И против рысаков ничего не имела. И в квартирах менее чем в девять комнат чувствовала себя стесненно. Но все это у Марии Федоровны и так было: муж — железнодорожный генерал, от которого у нее двое детей.

У Горького с Волжиной тоже уже двое. Сын Максим и дочка. Между прочим, Катенька. И вот Катеньке пять, и она умирает. А у Горького в самом разгаре — роман.

Мама светло разукрасила гробик
Дремлет малютка в воскресном наряде.
Больше не рвутся на лобик
Русые пряди;
Детской головки, видавшей так мало,
Круглая больше не давит гребенка...
Только о радостном знало
Сердце ребенка.
Век пятилетний так весело прожит:
Много проворные ручки шалили!
Грези, никто не тревожит
Грези меж лилий...
Ищут цветы к ней поближе местечко,
(Тесно ей кажется в новой кровати).
Знают цветы: золотое сердечко
Было у Кати!

Это Марина Цветаева. О маленькой Кате Пешковой. Но посвящено стихотворение Кате большой. Екатерине Павловне.

Говорят, из всех известных ей горьковских пассий одну Андрееву она активно не принимала. Но вот Горький вместе с Андреевой отправляется в Америку за инвестициями в большевистскую кассу, начинает там пропагандировать идеи русской революции, и царское правительство пускает слушок, что путешествует всемирно известный писатель с любовницей и вообще — многоженец.

Американская пресса подымает шум. И, знаете, кто разрядил обстановку? Брошенная жена.

Явив редкое благородство, Екатерина Павловна пишет мэру Нью-Йорка письмо, в котором опровергает обвинения — официально брак с ней расторгнут не был. Американские газеты письмо публикуют, и Горький осуществляет то, ради чего пересек океан с женщиной «нечеловеческой красоты», оставившей ради него не только мужа-генерала, но и детей.

Поступок Пешковой Горький оценил. Он вообще за всю свою отдельную от Екатерины Павловны жизнь относился к ней тепло и с большим уважением. А неверен был и Андреевой. Он и женщине «нечеловеческой красоты» изменял, этот «ветреный гений».

Андреева устраивала истерики, обвиняя Горького в связях с «грязными, жующими лук сицилианками» — Горький и Андреева жили тогда на Капри. Но сицилианки и прочие той поры были цветочками. Ягодкой стала Будберг.

Баронесса Мария Игнатьевна Будберг. Урожденная графиня Закревская, в первом браке — Бенкендорф, двойной агент (ГПУ и английской разведки), возлюбленная Горького, Уэллса и британского дипломата Локхарта.

«Она любила мужчин, — пишет Нина Берберова. — Не только своих трех любовников, но вообще мужчин, и не скрывала этого, хоть и понимала, что эта правда коробит и раздражает женщин и возбуждает смущение мужчин. Она пользовалась сексом, она искала новизны и знала, где найти ее, и мужчины это знали, чувствовали это в ней и пользовались этим, влюблялись в нее страстно и преданно. Ее увлечения не были изувечены ни нравственными соображениями, ни притворным целомудрием, ни бытовыми табу. Секс шел к ней естественно, и в сексе ей не нужно было ни учиться, ни копировать, ни притворяться».

«Русская Миледи», «Красная Мата Хари». Два больших писателя у ног, оба вдвое старше, оба умоляют о браке, но она предпочитает оставаться любовницей. Андреева, впрочем, тоже, не отличалась целомудрием. Совсем не то Пешкова.

Анна Тимирева, последняя любовь Колчака, вспоминала: «Встречаясь с ней, я всегда изумлялась, как, прожив такую долгую, сложную жизнь, сталкиваясь со столькими людьми, всякими, как она до глубокой старости смогла сохранить чистоту души и воображения, веру в человека и сердце, полное любви при полном отсутствии сентиментальности. Она была очень терпима к людям, особенно к женщинам. А когда я ее по ходу разговора спросила: «Да неужели в молодости вы никем не увлекались? Никто за вами не ухаживал?» Она ответила почти сердито: «Некогда было. Я все уроки давала».

Уроки Катя Волжина давала с четвертого класса. Училась в самарской гимназии. Хотя вообще они с Полтавщины, Волжины. Один дед Екатерины был помещик, другой директор банка, но она и в раннем детстве в роскоши не купалась. Совсем даже наоборот. Так получилось, что оставленное ее отцу поместье ушло за долги, и в Самаре семья жила на съемных квартирах. А тут еще болезнь отца.

Жили Волжины на случайные заработки. В том числе Катины. До тех пор, пока мама Кати не получила место заведующей столовой для голодающих. Место предполагало бесплатную квартиру при этой самой столовой, но жалованье было ничтожным. И положение оставалось настолько тяжелым, что около года Катя не училась вовсе. Потом училась на деньги купчихи и меценатки Курлиной. Жила в общежитии, что была при гимназии. Закончила же оную с медалью и сертификатом, дающим право работать домашней учительницей. Но сделалась не учительницей, а корректором «Самарской газеты». Редактор Н.П.Ашешов пригласил. Тут то и познакомилась с Пешковым. Потом — Кронштадт. Потом смерть отца. Потом — свадьба.

Венчали молодых в кафедральном соборе. Протоиерей, друг самарских интеллектуалов решился и не поглядел на то, что стрелявшийся Горький имел отлучение от церкви и на длительный срок.

После венчания, вечерним пароходом, молодые отбыли в Нижний. В 1898-м возвратились. Сначала Екатерина Павловна с двухлетним сыном, следом Горький, только что вышедший из тюрьмы, где сидел за ревдеятельность.

Сняли дачу неподалеку от кумысолечебницы, и Горький прошел там курс. А в 900-м, весьма уже знаменитым познакомился с Андреевой. Ну а в 904-м представлял уже всем Андрееву как жену.

Андреева была большевичкой. Пешкова стала эсеркой. Бомб, повествуют биографы, не кидала — занималась каторжанам и ссыльными, возглавив общество помощи освобожденным политическим. А после революции — «Политический Красный Крест», организованный народниками при царизме. А когда советская уже власть закрыла эту организацию, создала новую, с прежней задачей — «Помполит». «Помощь политическим заключенным».

В своей книжке о Будберг («Железная женщина»), Берберова пишет о неэффективности этой организации. В «Помполит», дескать, приходили поплакаться, и этим все и ограничивалось. Но есть другие свидетельства.

В 90-е открыли доступ к архиву Пешковой, и обнаружилось, что помощь то люди получали реальную. Десятки тысяч людей. Эсеры, анархисты, меньшевики, бывшие белые офицеры, священники. «Мемориал» публиковал эти архивные материалы. Цитировал ходатайства, рассказывал о судьбах ходатаев и тех, о ком ходатайствовали.

Все удивлялись: как? Как удавалась помощь? Да просто само существование такой организации, как оно было в те годы возможно?

Есть несколько версий на этот счет. По одной, индульгенцией обеспечивало ГПУ, которым тогда руководили этнические поляки — Дзержинский, Менжинский , а Пешкова много делала для облегчения участи польских легионеров, оказавшихся в 20-е годы в России. По другой, прикрывал Ленин, высоко, как известно, ценивший Горького. Да и кроме официальной супруги великого пролетарского писателя к организации этой имели отношение люди, с которыми новой власти не к лицу было ссориться. Короленко, Вересаев, Кропоткин, Вера Фигнер, соратник Александра Ульнова Новорусский....

Вспоминают также о страсти Ягоды к жене Максима, сына Екатерины Павловны и Горького. И, возможно, не зря: закрыл «Помполит» Ежов. Хотя к тому времени уже и организация эта была не более чем справочное бюро.

«Одним из принципов работы Политического Красного Креста с дореволюционных времен было, — пишет «Мемориал», — условие недопустимости финасирования за счет властей. Средства в помощь политическим заключенным поступали от эмигрантских организаций, нелегальных партийных Красных Крестов эсэров и меньшевиков; от Черного Креста анархистов, деятельной участницей которого была, кстати, Лидия Корнеевна Чуковская. Большую активность проявлял нью-йоркский Международный комитет помощи политзаключенным в России, привлекший к своей работе Герберта Уэллса, Томаса Манна, Бернада Шоу, Ромэна Роллана, Анатоля Франса, Альберта Эйнштейна и других западных интеллектуалов. До поры до времени в Москве устраивались благотворительные концерты, спектакли, лекции, литературные чтения и лотереи в пользу политических. Известные актеры, музыканты, писатели принимали в этом участие. Филантропам из «Помполита» помогали Викентий Вересаев, Михаил Чехов, Александра Львовна Толстая, свояченица Короленко Прасковья Ивановская, соратник Бакунина Михаил Сажин... Увы, со временем всепомоществования иссякли, но даже и с ролью справочного бюро организация справлялась с трудом, поскольку с каждым годом заключенных становилось все больше и больше».

Однако в 47-м году — новый поворот. Даже вираж. Дочь Максима, внучка Пешковой Марфа становится женой сына Лаврентия Берии. Екатерина Павловна не упускает этой возможности.

«Когда я жила в семье Берия, — вспоминает Марфа Пешкова, — бабушка не считала нужным звонить и предупреждать о своем приходе, хотя это было принято для всех других лиц. Она запросто подходила к воротам и говорила охране, что пришла к своей внучке. Ее были вынуждены впускать. Бабушка приходила обычно по воскресным дням, когда хозяин тоже был дома. Хорошо помню случай, как она принесла с собой большой список фамилий арестованных людей, за которых, как она говорила, ручается головой. Представьте себе, что сам Лаврентий Берия, узнав об очередном визите бабушки весь воскресный день до ее отъезда вынужден был просидеть взаперти у себя в кабинете. Или другой эпизод, характеризующий бабушку. После того, как я была задержана вместе с другими домочадцами Берия на его даче в 53-м году и провела 24 часа под домашним арестом, она позвонила Молотову и резким тоном потребовала моего незамедлительного освобождения, поскольку я была на восьмом месяце беременности. И меня освободили».

Она ушла из жизни в 1964-м. Екатерина Павловна Пешкова. Лежит в Москве на Новодевичьем. Рядом те, за кого она заступалась, и те, перед кем хлопотала о заступничестве. И Андреева, кстати, тоже тут.

А тот, кого эти женщины любили — на Красной площади. У Кремлевской стены. В 1936-м ушел из жизни. И они все его провожали. И Пешкова, и Андреева, и Будберг. Не было, кажется, только Каминской. Во всяком случае, у постели.