Дизайн жертвы

Постер фильма в формате виртуальной реальности «Плоть и песок» режиссера Алехандро Гонсалеса Иньярриту.

«Вы знаете, почему в первые часы катастрофы башен-близнецов никто не пытался прийти на помощь? Задымленность, отсутствие вертолетов, шок, плохая видимость, невозможность действий в воздухе — все это отмазки для прессы. Просто весь мир был очень занят в эти часы. Он смотрел прямую трансляцию с места атаки по CNN». Это Сергей Минаев в романе «Media Sapiens 2. Дневник информационного террориста». Как бы мы ни относились к Минаеву, его медийным проектам и литературному творчеству, следует признать, что правда в этом посыле есть — мир смотрел. «Травма как зрелище: нюансы биополитической сборки коллективного тела» — так называется работа, представленная на конференции «Антропология жертвы», что прошла в Самарской гуманитарной академии, и мы беседует с одним из авторов этой работы — доцентом СаГА Еленой Иваненко.

«За всю неделю ни одной мировой катастрофы! Для чего же я покупаю газеты?» — иронизировал в свое время Карел Чапек. И понятно, по поводу чего. Но если без иронии, то даже и в наше время встречаются люди, в жизни которых имеют место вполне себе спокойные дни, недели и даже месяцы. Однако основная масса населяющих мир народов держит руку на пульсе, а почти 40% впрямую, поскольку выходят в интернет через мобильник. И вот у этой категории граждан ни дня без жертв и разрушений — в интернете новость об очередной трагедии распространяется мгновенно. И такие новости давно уже живут по законам зрелища. Особенно в сети, которой, главным образом, и была посвящена ваша часть доклада.
— Если с места в карьер, то связанные с этим сетевые процессы можно описать как дизайн, сколь бы цинично это ни звучало. Дизайн не в смысле придания объекту эстетических характеристик. А в смысле коллективной разработки, конструирования. Это же не нечто само собой разумеющееся — статус жертвы. Жертва становится жертвой, когда проходит культурную обработку. Те, кто претерпел этот опыт, должны сказать: мы — жертвы. Общество должно признать их в качестве таковых. Власть. И только тогда запускаются механизмы по компенсациям и вменению ответственности. Сетевые процессы признания статуса жертвы зачастую опережают традиционные. В сети все происходит быстро, мы быстро обмениваемся новостями и выражаем свое отношение к событиям немедленно. У нас сформировался навык реакции, он во многом техничный — в два-три клика выразить соболезнования, негодование, протест. С одной стороны, такое ремесленное отношение к болевым точкам культуры взращивает цинизм, с другой дает возможность быстро и четко реагировать на события, на которые общество не может не реагировать. Общество должно жертву принять. Опознать, откликнуться на нее — это социальный долг общества, главный камертон человечности. Вообще, в сети мы наблюдаем формирование новых универсальных антропных принципов. Во всяком случае, они там проходят естественный отбор. Какие-то приживаются, какие-то нет. Но уже очевидно, что...
У каждой катастрофы должен быть наблюдатель.
— Иначе и катастрофы как бы не будет. Но благодаря современным возможностям коммуникации, мы не ограничиваемся пассивными наблюдениями, мы активно формируем событие. Даже количество просмотров влияет на его масштаб. Есть такое понятие — просьюмеризм. Это слово-портмоне, объединяющее производство и потребление.
А просьюмер в данном случае — это, видимо, тот, кто, потребляя медиа-контент, тем самым его создает?
— Верно. Поэтому и можно говорить о дизайне: событие, проходя в сети через множество рук, обрастает подробностями и оценками, которые могут кардинально менять его облик. Этот облик согласовывается с общими правилами сетевой культуры и культуры потребления. Правила создания медиасобытия с жертвами подобны правилам создания любого другого медиапродукта — клипа, блокбастера, сайта, логотипа. А основные правила здесь — это лаконичность, то есть отсутствие лишних элементов; мобильность, то есть возможность быть транслированным на любом носителе в любое время, и масштабирование — возможность объекта сохранять свои функции вне зависимости от масштабов кластера, где он задействован. При соблюдении этих правил мы получаем высокую конверсию — из пассивных пользователей становимся активными просьюмерами. Главное в сети — это отклик пользователя. Любое действие пользователя в сети — это товар. Соответственно отсюда мы делаем шаг к понятию жертвы как экономической единицы. А в качестве таковой она естественно подвержена инфляции. Инфляцию можно компенсировать вбрасыванием новой информации, как правило, с приемами фасцинации, то есть шоковым захватом внимания зрителя. На войне, как говорится, все средства хороши — ради рейтинга и внимания в ход идет табуированная «голая жизнь», неприкрытые человеческие страдания. Потому-то добропорядочным гражданам так легко поддаться волне эмоционального участия в событиях, происходящих далеко и не с ними. Ведь показывают шокирующие кадры с телами жертв под соусом «это может произойти с каждым». Уютный диван и окружающая дольчевита, сладкая жизнь, не обеспечивает безопасности. Как раз наоборот. Теракты происходят среди мирного населения, часто во время праздников, как теракт в Ницце, например. Это точка, гарантирующая резонанс. Гарантия того, что в сети такое событие будет обсуждаться во всех подробностях. Так что за престиж дольчевита мы платим в прямом и переносном смысле — оплачиваем счета и рискуем поплатиться жизнью. Где дольчевита — там жертвы. И здесь силлогизм начинает срабатывать в обратную сторону: где жертвы, там — дольчевита. Отсюда та скорость, с которой возникает желание взять ответственность за жертвы теракта или иные жертвы на себя. Потому что жертвы — это экономический ресурс. Звучит опять же цинично, но именно в этом выгодность присвоения жертвы. Мы так устроены, мы откликаемся на страдание. А эксплуатация сочувствия жертвам столь универсальна, что превращается в транскультурный супербренд.
И бьются за него не только злодеи.
— Нет, конечно. И, как и в любой конкурентной среде, здесь идет гонка вооружений в плане технологий. В частности, последний Каннский фестиваль продемонстрировал одно из таких высокотехнологичных средств дизайна жертвы. Я о работе режиссера Алехандро Гонсалеса Иньярриту и оператора Эммануэля Любецки («Плоть и песок», — С.В.). Это VR-инсталляция. На тебя надевают специальный шлем, и ты становишься частью созданной авторами инсталляции реальности. Проходишь через то, через что проходят населяющие эту реальность люди, и испытываешь ровно то же, что испытывают они. А речь там о жертвах мексиканского миграционного движения. Герои фильма — реальные люди. Те, кто в надежде на лучшую долю пытался пробраться на американскую территорию и кому удалось, пройдя через страшные испытания, выжить. А в ангаре, где размещается инсталляция, разбросаны вещи, принадлежавшие тем, кому выжить не удалось. И понятно, что сделано это для того, чтобы человеческое присутствие стало еще более выпуклым. Чтобы актуализировать жертву.
То есть это такой обряд жертвоприношения?
— И да, и нет. В пространстве современной культуры стерты границы между создателем, отправителем и адресатом жертвы. Жертвы сейчас не приносятся кому-то, сейчас это жертвы чего-то (теракта, катастрофы и т.д.). И именно жертва без выраженного адресата способна породить наибольший резонанс в сети: «Это неправильно, — говорим мы себе, — это не должно повториться». Тело жертвы — коммуникативное тело. Тело, на которое мы не можем не отозваться. И здесь возникает еще и такое яркое сетевое явление, как хайп.
Раскрутка.
— Роевая эмоция, скажем так. И в качестве иллюстрации того, как это работает, можно привести ритуальный балийский танец кечак. Сотня мужчин вскидывает руки, трясет ладонями, издает звуки, которые вбрасывает заводила. Каждый отдельный возглас ничего не выражает. Но в результате воспроизводства этого посыла, ритмичного и цикличного, толпа превращается в коллективное тело, в сообщество. То же самое и в сети. Пользователи вовлекаются в круги общения возгласами, которые маркируются ничего по сути не значащими звездочками, лайками, смайликами. И круги эти ширятся. Возьмите любое из трагических событий последнего времени, ту же стрельбу в Лас Вегасе, и увидите волны хайпа. Хайп позволяет отличать своих от чужих. И в общем-то демонстрирует наследие архаической функции жертвы — сплочение. Таким образом, сообщество как бы сохраняется и воспроизводится.
Получается, сообществу нужны жертвы?
— Есть определенная зависимость. И здесь мы возвращаемся к дизайну. Перемывая подробности какого-либо происшествия, сообщество пытается выявить такую жертву, которая организовала бы прошивку максимального количество социальных групп, заставила бы их внимать и резонировать. И эти принципы уже вовсю эксплуатируются. Открываешь, метеорологический сервис, а там, кроме сводок о погоде, еще и про то, как будет гибнуть планета в случае экологической катастрофы. Маховик культуры в алармическом направлении настолько раскручен, что даже, вращаясь вхолостую, производит готовые жертвоконструкции. На экране — мужчина. Рассказывает, как мегацунами убило дочь и жену. И мы видим, что сам он убит горем. А между тем, это актер. Участник передачи «Переживем ли мы мегацунами?» и рассказывает о событии, которого не было. Можно рассказать о том же иначе? Посредством графиков, схем?
Графики не добавят просмотров. А плачущий отец семейства добавит. Беда в том, что при таком подходе нужно постоянно наращивать градус.
— Действительно, мы оказываемся в достаточно странной ситуации. С одной стороны, так называемую, «голую жизнь» показывать нельзя, это неэтично. С другой стороны, необходимо. Заигрывание с этой скользкой гранью мы видим в художественных произведениях. Но художественное произведение, сколько бы оно ни казалось реалистичным, сильно уступает документалистике. А большая часть «голой жизни» оказывается радикально непристойным зрелищем. И мы, и в качестве потребителя, и в качестве производителя контента, зависаем между нельзя и надо. Официальные СМИ пытаются занять классическую нишу свидетельства — показывать, не показывая. Но и официальные СМИ постоянно срываются в сторону снаффа. Потому что формируется, и это очень заметно, усталость зрителя. Зритель, с одной стороны, желает смотреть снафф-контент — об этом свидетельствует огромное количество просмотров. С другой, желает возгонки, хотя казалось бы, куда дальше. И в этой ситуации мы не должны льстить себе. Дескать, некто внешний заставляет нас участвовать в непристойном. Снафф — это специфическая изнанка, утопленная часть биополитического диспозитива. Они не существуют врозь. Защита святости жизни, как ни странно, не существует без видеоконтента, который можно было бы даже назвать в некотором смысле видеонасилием. Потому что в данном случае мы выступаем не только как зрители. Будучи втянуты в это зрелище, мы выступаем, как соучастники видеонасилия. Как те, ради внимания которых все это снималось.

Вопросы задавала «Свежая газета. Культура»