Арцыбушевская, 18

Надежда Каськова — медицинская сестра. Очень хорошая. И всю жизнь проработала в больнице общества Красного креста. Она и живет неподалеку. На Арцыбушевской. Вот в этом квартале, ограниченном улицей Льва Толстого и переулком Тургенева. И появилась она там задолго до того, как здесь появились многоэтажки, появился Самарт. И это совершенно особенный мир — та ее Арцыбушевская.

На дежурстве в больнице Красного креста. Надежда Каськова слева.

На дежурстве в больнице Красного креста. Надежда Каськова слева.

Арцыбушевская 18. Вот в этом доме я большую часть жизни и прожила. Нет его. Снесли. А был. И это был дом моей бабуленьки Антонины Ивановны. Она из Борского района. Приехала в Самару, устроилась на Трубочный, вышла замуж за бригадира Михаила Васильевича Гармашова, им дали жилье на Арцыбушевской, у них родились дочки, но муж умирает. Молодым совсем. Горловая чахотка.

Гармашовы Михаил и Антонина (стоит)

Гармашовы Михаил и Антонина (стоит)

Никаких мужей у бабушки больше не было. Одна дочерей поднимала, а было их у нее три — Вера, Лена и Тая. Моя мама — старшая из сестер и в войну уже работала. На заводе в Юнгородке. А Лена училась еще. Но уже познакомилась с Васей, будущим мужем. В клубе 905-го года. На танцах. Он — летчик-штурмовик, прилетал сюда с фронта за самолетами новыми. Сам самарский — мама его на Рабочей жила. И, пока самолеты к отправке готовили, он у матери был. Ну и в клубе Леночку встретил. И замуж позвал. Бабушка была против. Когда первый раз его увидала, а он в штатском пришел, сказала: «Это жулёк». А когда узнала, что военный, говорит: «Не отдам тебе дочь, пока не обвенчаетесь». А он так Лену любил, что пошел под венец, и его заставили партбилет положить на стол. Потом, правда, в партии восстановили. Воевал-то геройски — три ордена Боевого Красного Знамени.

Василий и Лена после венчания

Василий и Лена после венчания

Они в Шадринск уехали. Он там в летном училище преподавал. А венчались у нас. В Покровском соборе. В 46-м году. Бабушка и всех внуков крестила в Покровском. И правнуков. И на службы праздничные брала с собой, пока в пионеры не приняли. Мы же все у нее росли.

Игры

Я в 48-м родилась. Против стадиона «Динамо» был роддом, вот в нем. После войны много было детей. А асфальт не на каждой улице. На нашей асфальта не было — булыжная мостовая. И большая редкость — машины. Лошади в основном. Как сейчас вижу: зима, мужик на санях колоб везет. Жмых подсолнечника. Рядом же — пакгаузы. Мужик везет колоб, а на нас — валенки, на валенках — снегурки, мы за телегу зацепимся: «Дядя, можно «колбы»?» - «Можно». Выломаем кусочек, а она такая вкусная...

Я, Света, и шарманщика помню. И точильщика ножей. И помню, что страшная была летними ночами духота — не уснуть. А зимой снегу столько, что каждое утро откапывались. Ну и вот очень много было после войны детей. И настолько все дружные. Купили кому из соседских велосипед, ты не волнуйся:вся улица будет на нем кататься. По очереди. Один катается, другие в штандер играют, в кандалы. «Кандалы! — Скованы! — Раскуйте! — Кого? — Брата моего!». Или — в колечко: «Колечко-колечко, выйди на крылечко...» До часу ночи на улице летом. А в непогоду дома играем в лото на копеечки. А как дома никого взрослых нет, я концерты даю.

Мы на втором этаже жили. Деревянный дом, мы на втором этаже, окнами и дверью — во двор, а к двери идет деревянная лестница. Я на двери простынь повешу, будто это занавес, встану на крыльце перед простыней и пою: «Соловей мой, соловей//Голосистый соловей!//Ты куда, куда летишь,//Где всю ночку пропоешь?//Кто-то бедная, как я,//Ночь прослушает тебя». Голос у меня громкий: детей не то что со всего двора, со всей улицы соберу.

Соседи

Какие люди во дворе жили? Хорошие. Например, Гаврила Иванович. Отец его милиционером был. А сам Гаврила Иванович, он с мамой моей учился в одном классе, поступил в юридический институт, окончил и работал в КГБ. У него у первого из дворовых машина появилась, и он вечно под этой своей машиной торчал. Танюшка, дочка моя младшая, года три ей было, со двора вернется: «Никого неть, одна токо подружка — Гаврила Иваныча».

У нас же во дворе еще один дом стоял, вот Гаврила Иванович в нем и жил. И тетя Клава Салкова. А в нашем же доме, окнами только на улицу, жили Мусенька с дядей Герой. А на первом этаже жили Дубовы. Жили Тюмкины, дядя Ваня и тетя Нина (у них четверо сыновей было) и Москвины, у них три дочки — Ира, Наташа, Люда. Хорошие люди, но побоища обязательно. Ни один праздник без битвы не обходился. Сначала песни поют, а потом — скандал. Бабушка наша капли вина в рот не брала. И не любила, когда другие меры не знают. А меры не знали. Ну и перепьют, шум, гам — Мусенька с дядей Герой бегут к нам разнимать. Три дня проходит: «Караул! Помогите!» Дядя Гера напился и Мусеньку убивает — мы бежим разнимать. Тюмкины нет, не дрались. А дядя Cаша Дубов, если б не мама моя, жену свою точно бы обезглавил.

Мама моя, она тогда братом моим была беременна, купила три литра молока и банку сметаны литровую, раньше же все дешево было. «Купила, — рассказывает, — к дому подошла, во двор заворачиваю: Боже мой! Нинка валяется в дверях, голова — на пороге, а пьяный Сашка над ней с топором. Я банки побросала, Нинку за ноги, и как из-под Сашки рвану! А топор по порогу — хрясть! Едва успела я ее оттащить»

Страшно люди тогда дрались. Страшно. Убивали друг друга. Психика-то войной нарушена. Ну и как выпьют — драка. Драки — это всегда. А жулье в наш двор не заходило. Голубей вот только у брата украли раз. Голубятня у него была во дворе. И хорошие голуби. За немаленькие деньги он их покупал и на три замка запирал. И вот только-только купил какого-то долгожданного. А утром встал... А голубей - то и нет. Очень переживал.

Удобства

Туалет? Ну, конечно, на улице. Но зимой даже и не мечтай сходить — вот такая гора. В мороз не чистил никто. Поэтому у всех в сенях — ведра, горшки. А летом чистили обязательно. Конь, телега, на телеге — бочка и мужик с двумя ведрами и коромыслом. Потом уже бойлер с трубой стал приезжать. Нет, летом чистили. Но все равно - тучи мух. А сеток на окнах не было — марлю вешали. Но ты ее еще попробуй добыть. Добыть марлю — большая удача. Ну и запах, сама понимаешь, какой. А белье-то во дворе сушится.

Зимой зато белье чудесное? Ну как тебе сказать... Свежесть — это да. Но надо же с веревки снять. А простынь дубовая. А если такую простынь ненароком сложишь, то домой принесешь не одну, а две. Бабушка обнаружит и в крик: «Кто это, курвы, так снял белье?!» Белье же постельное тоже в дефиците было. И потому служило годами, и совсем в конце концов ветхим делалось.

Утюги? Чугунные. На газу грели. И никакого водопровода — уличная колонка. Колонка, а в сенях у бабушки чан железный, и каждый день надо его заполнять. Для питья, для варева. Здоровенный такой чан. Ведра на четыре . А под стирку таскай сверх того. А система стирки такая: сколько принесешь столько и вынесешь. Под окна же не станешь плескать. А живем, не забывай, на втором этаже. А потом же еще кипятилось все. Никаких же стиралок — белье кипятят, и в сенях как в парной.

Ну а стеганые одеяла мы в Волге стирали. Впряжемся с бабушкой в коляску и везем. Туда то легко везти. А обратно... В гору, да они еще мокрые, одеяла. А стирали так: намылим хозяйственным мылом (никаких порошков и в помине) и топчем. Там и мостики специальные были. На Волге. Для стирки.

Баня

Баня — это самое веселое в детстве. Мы на Братьев Коростелевых ходили, а там — фонтан. В зале ожидания же фонтан был. Мальчик стоял, рыбу держал, а из рыбы — вода. Но очере-е-едь... Взрослый изведется, пока дождется своей. А мы — дети. Я постарше, а братья — малыши совсем. Мальчишек маленьких, их же тоже в женском отделении мыли. А там кроме тазов и скамеек — ванны. Штуки четыре что ли стояли в общем отделении. Большие такие, чугунные, пробки у них деревянные. И к каждой такой ванне тоже очередь. Дождемся своей, бабушка ванну надраит, и всех нас кучей — туда. Сидим, отмыкаем. Бабушка вымоется в тазу, нас начинает мыть. Моет и маме передает. Та одевает. Ну а когда мальчишки подросли и их в женское пускать перестали, бабушка зятьев просила: «В баню пойдешь, помой ребят».

Летом? На Самарке? Нет, на Самарке не купались, на Волгу ходили. На Самарке глина, грязь, железяки. Только и думаешь, как бы ногу не проткнуть. Но рыбу мальчишки на Самарке ловили. Особенно много приносили, когда мыльная фабрика отходы сбрасывала. Сбросит, рыба наглотается, кверху пузом всплывет, они насобирают, а бабушке скажут, что наловили. Бабушка рыбу — на противень и — в духовку. Мелочь же приносили.

Заработки

Ну и, конечно, мальчишки наши летом возле товарной конторы околачивались. Арбузы же там с товарняка разгружали. Разгружали, складировали, а потом — на полуторки. Ну и, пока водители бумажки оформляют, самый шустрый из пацанят на полуторку залезет и кидает арбузы друзьям — одному, другому, третьему. Те схватят и бежать. Коньяк на ликерке воровали. Блатной один научил. Он на Буянова жил. Прям возле завода. Кинул, рассказывали, им ведро из окошка, говорит: «У ликерки цистерна с коньяком стоит, зачерпнете, принесете — на мороженое дам». Ну они ему и таскали. А то натырят у той же ликерки бутылок пустых, и тащат в стеклотару. На углу Арцыбушевской и Льва Толстого принимали. 10 копеек бутылка. Но у мальчишек по 8 брали. Наберут полны ящики, сдадут на ликерку. На другой день мальчишки новую партию с той же ликерки тащат. Родители то деньгами не баловали. А так и мороженое купят: 7 копеек самое дешевое. Или в кино сходят на детский сеанс — 10 копеек билет. Они и на «Динамо» бутылками промышляли.

Центровой пацан с Арцыбушевской.

Центровой пацан с Арцыбушевской.
Для меня «Динамо» — это каток. Очень я любила коньки. И хорошо каталась. А мальчишки наши и на футбол, конечно, бегали. Но «Динамо» — это не только футбол. Там и мотогонки были. И на мотогонки тоже только по билетам вход. Но ребятишки никаких билетов, конечно же, не брали никогда. Через подворотню на стадион проникали. Проникнут часа за два до начала, спрячутся под трибуной и ждут — у каждого в руках по несколько сеток. Народ начинает собираться — вылазят. А мужики не пустые приходят болеть — с выпивкой. Ну и наши конючат: «Дяденька, дайте бутылку, дяденька, дайте бутылку».

Кино и телевидение

Телевизор у нас у первых в квартале появился. КВН. Ма-а-а-аленький. Но буржуйство страшное. Ни у кого нет — только у нас. И все соседи ходят к нам смотреть телевизор. Передачи только вечером, и все, помню, про Кубу показывали. Про Кубу, про Фиделя Кастро. И Кобзон пел. В бороде, c автоматом и поет: «Куба — любовь моя! //Остров зари багровой.//Песня летит над планетой, звеня://«Куба — любовь моя!» А как он у нас появился, КВН. Бабушка поросенка зарезала. Она же двух поросят в сарае держала. А осенью мы с ней брали тележку и шли на рынок. Осень, кило помидоры четырнадцать копеек стоит, кило огурцов — семь. И мы с ней берем тележку, идем на базар, покупаем ведрами огурцы, помидоры, и она в бочках засаливает. Раньше же всё в бочках солили. Всё. Засолит, а к Новому году продаст. Купит на вырученное мяса, и мы пельмени лепим и жарим беляши. А пельмени она делала, знаешь какие? Три пельменя съешь и сыта. Семечки? А как же. Торговала. К «Динамо» выходила семечками торговать. Как футбол, она — к стадиону. А так на Братьев Коростевых сидела. Или у «Красного креста». Но это когда уже была на пенсии. А вообще всегда умела заработать копейку и тем нас всех кормила. Народу же прорва. Особенно в праздники. Дочери, зятья, внуки, правнуки, все всегда по праздникам у нее. На полу спали. Как сельди в банке. Квартирка-то маленькая. Две комнатенки крошечные. Да еще же печка была. Большая, страшная. А возле печки — мешки с семечками. Но зато — телевизор. У одних на целый квартал. Ну а уж после нас и соседи начали телевизоры покупать. А до телевизора мы кино в «Смене» смотрели. Или в клубе 905-го года.

Лена как-то, помню, приехала в гости и говорит: «Фильм хороший идет — «Унесенные ветром». Сходите.» И мы пошли. Бабушка, я, Марья Даниловна, подруга бабушки, она в народном театре играла и контромарки нам доставала. И вот сидим... Ты не смотрела? «Унесенные ветром»? Эх, и хороший фильм. Так мы плакали все. Очень уж Скарлетт жалели. Особенно бабушка.

Баба Тоня и правнук Дима. Арцыбушевская, 18. Дом которого больше нет.

Баба Тоня и правнук Дима. Арцыбушевская, 18. Дом которого больше нет.

Записала «Свежая газета. Культура»