Хризантема на ветру.

Наталья Николаевна Бабенкова-Христензен

Наталья Николаевна Бабенкова-Христензен

Самара купеческая, революция, Гражданская война... Это было так давно, что кажется неправдой. Но поднимаешься на четвертый этаж одной из самарских сталинок, звонишь, тебе отпирают, протягивают руку — и ты понимаешь, что и Самара купеческая, и революция, и Гражданская — это совсем рядом. На расстоянии рукопожатия. Наталья Николаевна Бабенкова. Не правнучка, не внучка — дочь известного самарского купца и мецената Николая Юльевича Христензена. Наталья Николаевна Бабенкова и ее рассказ о времени и о себе.

Хульберги и Христензены.

Мы в этой сталинке с 49-го. Муж у меня был военврач в чине подполковника, и когда пленные немцы этот дом построили, то и нам тут дали квартиру. Его в городе «офицерским» зовут, этот дом, вы знаете? Между прочим, родители мои тоже жили на Красноармейской. Между Самарской и Садовой. Только тогда Красноармейская Алексеевской называлась. 38-й дом. Снесли недавно. А то я все мимо ходила и думала: «Вот тут меня мамочка моя родила». Тогда ведь дома рожали. Скромный такой дом с полуподвалом. Папа его из-за сада купил. Сад огромный. Три яблони, аллея барбарисов и — сирень, сирень, сирень...

Он был купец первой гильдии, мой папа. Николай Юльевич Христензен. И дедушка мой по папиной линии, Юлий Богданович, тоже — купец. Они из датчан, Христензены. А у мамы — шведские корни. Маму звали Надежда Карловна. У нее были два брата, Владимир и Александр, и была сестра — Мария. А фамилия девичья у мамы — Хульберг.

Ее отец — агроном, работал в земстве, а жена его вела домашнее хозяйство, но похоронена как почетная гражданка Ставрополя — на — Волге. У них, у Хульбергов, в Ставропльском районе усадьба была. К кому-то из соседей Ленин приезжал на день рождения и с мамой моей познакомился. А потом она с ним в Самаре встречалась — Владимир Ильич пользовался Самарской публичной библиотекой, а библиотека эта в те годы занимала второй этаж дома, который принадлежал моему папе. Куйбышевская, 95, этот дом. На первом этаже у отца был универсальный магазин, а на втором — публичная библиотека. Вот в эту библиотеку Ленин и ходил. И уже при советской власти из Москвы, из Центрального музея, к маме моей приезжали неоднократно и просили написать воспоминания. Но она отказывалась. «Нет, — отказывалась, — старенькая я уже».

Дом, в котором была библиотека, папе достался от дедушки. Папиному брату дедушка отдал охотничий магазин, небольшой, потому что папин брат жил с женой без детей. А нас у папы было двенадцать. Коля, Нонна, Тамара, Лена, Надежда, Галина, Лев, Алексей, Юлий, я и две Киры. Одна Кира при царе еще умерла. А другая — в 22-м году. И я помню, как ее хоронили. Я ведь в 18-м родилась. В декабре. А за месяц до моего появления папа ушел из дома и не вернулся.

И воздастся вам за все хорошее.

Старшие сестры (одной тогда восемнадцать было, другой двадцать с лишним) рассказывали мне, при каких обстоятельствах пропал папа. На постое, говорили, у нас командир Красной Армии стоял. Отношения с ним у папы сложились хорошие. И когда командир уходил на фронт, то и нашему папе предложил: «Пойдем с нами». И папа с ними ушел. Потом — слух: расстреляли. Но официально — никаких подтверждений. А в 22-м присылают документ, в котором сказано, что Николай Юльевич Христензен умер от возвратного тифа в санитарном поезде Красной Армии. Так мы и думали: умер наш папа красноармейцем. И вдруг в 90-х годах знакомые приносят журнал. Там статья о самарских купцах, и очень положительно о моем отце. О том, какой хороший был у него магазин и как он бедным помогал. «Но советская власть, — пишет автор, — плохо отнеслась к купцу Христензену, и в 18-м году он был расстрелян».

Фамилия автора — Алексушин. Я его нахожу и узнаю: в архиве есть документы, которые подтверждают, что папу моего именно расстреляли. Поехала в архив, он тогда на Молодогвардейской был. Меня там очень хорошо приняли и моментально бумагу нашли. Постановление ВЧК. Расстрелять 11 человек, в том числе Христензена Николая Юльевича, прапорщика.

Николай Юльевич Христензен

Николай Юльевич Христензен
Я думала, его расстреляли как купца. А его расстреляли как офицера. Притом что в Белой армии он не был, воевал только в Японскую. В 905-м, когда война с Японией началась, призвали. А у него уже семья, дети. Мама ему: «Откупись». Тогда так делали: одни люди за деньги служили за других. А отец говорит: «Не могу. Вдруг того, который пойдет вместо меня, убьют». И поехал на Дальний Восток. Звание ему дали самое маленькое. И вот за это звание и расстреляли.

Где? Я вот тоже об этом все думала. И как-то пошла на экскурсию в домик Курлиной. А там подвал, где велись расстрелы. Знаете? И так мне стало тяжело. Стою и думаю: «Наверное, и папу моего здесь расстреляли». Но потом женщина одна, историк, сказала, что отца расстреляли на том месте, где парк Гагарина сейчас. Там в начале века конюшни были. Вот возле этих конюшен. Убили, вырыли яму и закопали. Но зла я ни на кого не держу. Верите? И мама моя на судьбу никогда никому не жаловалась. И нас все воспитала в любви к советской власти. Она была умная, наша мама. Умная и волевая.

Без права голоса.

В ноябре отца моего увели, а через месяц имущество конфисковали. Трех лошадей, двух коров, украшения старших девочек. Мама украшений не носила, а у девочек были. Забрали все. А потом и нас из дома выпроводили. Приютил нас знакомый мелкий предприниматель. Он жил на улице Братьев Коростелевых, и я и сейчас этот двор его вижу, когда из дома своего выхожу. У него во дворе стоял небольшой домик. Вот в подвале этого домика мы и жили. На что? С деньгами, действительно, трудно было. Мама ведь долго гражданских прав не имела. Голоса ее на выборах ввиду происхождения лишали. Списки лишенных вывешивали, а там и ее имя — Надежда Карловна Христензен (Хульберг).

Купеческая дочь Надежда Хульберг (справа).

Купеческая дочь Надежда Хульберг (справа).
Работа у мамы в конце концов появилась. Тогда домоуправления начали создавать, грамотных людей, которые могли бы вести дела, не хватало. А мама гимназию окончила. В совершенстве владела немецким и французским языками. Ну и вела эти дела. За крошечные деньги. Но все-таки. Кто-то из старших детей тоже сумел устроиться. А на младших давали небольшую пенсию за отца. Благодаря тому документу, в котором говорилось, что наш отец умер в санитарном поезде Красной армии. Мы, когда про папин расстрел от Алексушина узнали, долго думали: как такое могло произойти? И решили, что скорей всего, в санитарном поезде умер брат Коля. Но при Коле обнаружили папино письмо и записку и решили, что Коля и есть Николай Юльевич Христензен.

Николай Христензен (слева)

Казанского Университета Юридического факультера

Красноармеец Николай Христензен (слева) и его студенческий билет
Коля наш был студентом Казанского университета. Юриспруденцию изучал. Когда Гражданская началась, студенты всем гуртом записались в Красную Армию. И когда папу уводили, уже было известно, что Коля на фронте. Потом и от Коли никаких известий не было. А потом вот этот вот документ. И они как бы нас поддержали, папа и Коля. Иначе и не знаю, что бы с нами было в двадцатые. Дядя наш, папин брат, он в страшной нищете умирал. А мы выжили. Хотя и от предпринимателя нам съехать пришлось.

Не без добрых людей.

Его задушили налогами, этого предпринимателя, и он с женой уехал в Ташкент. А нас опять выселили без предоставления жилой площади. И пришлось нам всем жить у сестры моей Нонны. Одна комната, а там и мама, и Галя, и Надя, и Лева, и я, и Нонна с мужем.

Нонна вышла замуж в начале 18-го года, когда папа был еще с нами. Муж ее — кадровый офицер царской армии, но служил в тех частях, что перешли на сторону красных. В Сибири он служил, и сестра была при нем. Там и дочку родила. В конце Гражданской они в Самару вернулись. А в 41-м году мужа Нонны как человека, который служил не только в Красной армии, но и в царской выслали из Куйбышева в село Майна. Счастье их было в том, что сестра работала в облсберкассе на Куйбышевской, там очень хорошо к ней относились и решили, что в Майну она поедет не как выселенная, а как работница их системы. Благодаря этому она и работу в Майне получила, и домик, но муж ее в этом домике прожил недолго. Когда мужа ее из Куйбышева выселяли, он уже был смертельно больной и самостоятельно не ходил — рак позвоночника.

Ко мне в этом смысле судьба была милостлива. Арестам я не повергалась, и никуда меня не ссылали. И этот документ о смерти папы в санитарном поезде, он и мне, когда устраивалась на работу, помог. Тогда ведь при трудоустройстве кадровые листки заполняли. И там обязательно надо было писать, кем были ты и твои родители до 17-го года. Меня до семнадцатого не было, а про папу я писала честно — купец. Но обязательно добавляла: умер в рядах Красной Армии.

А работала я с 15-ти лет. Сначала на Красноармейской, 4, в библиотеке подготовительного отделения Института красной профессуры. Устроила меня туда подружка старших сестер. Я до этого только 7 классов окончила, но как же хорошо ко мне все относились! Один завуч там был. Так он меня иначе как Хризантемой не звал. А как я благодарна библиотекарю Серафиме Яковлевне Наживиной! Столько разумных советов она мне дала! Жила я тогда счастливо. Работа мне нравилась, нравились люди, которые меня окружали. Через четыре года, правда, подготовительное отделение Института красной профессуры закрыли, а нас всех уволили.

Наталья Христензен

Наталья Христензен, 30-е годы.
Пыталась устроиться. «Да, — говорили, — нужны библиотекари, — заполняйте кадровый листок». Заполню, на другой день приходу, а мне: «Место уже занято. Мы не знали об этом, когда с вами разговаривали». Боялись брать из-за отца. Хоть и в Красной армии умер, но купец. А уже тридцатые годы. Все библиотеки обошла. В районо заходила, в гороно. Места есть — меня не берут. Дошла до БАСКОМРЕЧа. Пароходства, проще говоря. Там — парторг. И тоже говорит: «Заполняйте анкету и завтра приходите». Заполнила, прихожу на другой день безо всякой надежды, а он: «Направляю вас в клуб речников заведовать библиотекой». Как сейчас его вижу: невысокий, лет тридцати пяти, блондин, большущие голубые глаза... Он потом приходил смотреть, что я сделала с библиотекой. А там фонд плохой был. А я, конечно, и книги Салина купила, и Ленина, и художественную литературу. Парторг посмотрел и говорит: «Какая же ты молодец!»

А потом я даже и в библиотеке высшей партийной школы работала. Заведовала библиотекой очень строгая дама. Хорошо образованная, гимназию окончила, но очень строгая. Часами могла ругать за то, что столько много детей у меня. Часами. «Ну вот вы родили, — говорила, — растите. А вдруг дети ваши станут бандитами?»

У нее детей не было. Была любовь, но распалась, и в библиотеке она задерживалась до глубокой ночи. И меня оставляла. Рабочий день до шести, а она меня до восьми держит. Вызовет и давай ругать за детей...

Превратности любви.

Детей у меня было трое. Младший — Герман, медик. В Похвистневе служит. Инфекционист. Заведовал отделением, но ему уже 65, и сейчас он просто врач.

Средний, Игорь, окончил политехнический институт. 33 года заведовал плавильным цехом на заводе Металлург, и у него тоже в этом году юбилей. 3 декабря — 70 лет исполнилось. Ну а старший, Станислав... Его уже нет. Умер.

Он по крови мне не был родным. Но муж говорил: «Ты Стаську больше всех любишь». И мне эти слова маслом по сердцу. Я его действительно очень любила. Стасика. И он меня очень любил. И такой ласкуша был. Маленьким говорил: «У меня две мамы. Одна не разрешала себя целовать, а другая разрешает».

Его кровная мама туберкулезом болела и потому целовать себя не позволяла. И она мне тоже родная была, мама Стасика, хотя и не кровная. А родство наше с ней получилось так. Когда моя мама начала рожать одного ребенка за другим, ей стало сложно вести домашнее хозяйство, и она поехала в Ставропольский район за нянькой.

Старшие дети Христензенов и их мама

Старшие дети Христензенов и их мама
Порекомендовали маме женщину по имени Авдотья. Дуня ее все звали. «Я бы, — говорит Дуня, — с вами поехала в город, да только дочка у меня десяти лет». — «А ты езжай с дочкой, — говорит мама. — Вместе с моими и вырастим». И родители мои к этой Дуниной дочке, к Ане, в самом деле как к родной относились. Папа дал ей образование фельдшера, а когда она вышла замуж — приданное.

Родилась и у Ани дочь — Маргарита. Выросла, вышла замуж за военврача, и вот Стасенок — это ее сын. Маргариты. Он здесь в Самаре родился. И я его нянчила. А потом они всей семьей уехали в Благовещенск. В Благовещенске мама Стасика и умерла. А перед смертью сказала мужу: «Никто сильней Наташи Христензен Стасика любить не будет. Как умру, бери ее в жены». Ну и стал он мне писать и звать меня замуж. И я согласилась. Но больше, если честно, из-за тети Ани, приемной дочери моей мамы. Она прекрасный человек была. И дочка ее, Маргарита, мать Стасика, тоже.

Начала собираться , но еще не уволилась — библиотекой речников заведую. Приходит заклубом и говорит: «Наташ, что это вдруг тобой НКВД заинтересовался? Характеристику на тебя требуют».

Интересвались мной потому, что я в приграничную зону уезжать собиралась. И не только заочно интересовались, но и вызвали на разговор. И тот, который вызвал, посмотрел, помню, на меня и говорит: «Зачем в Благовещенск едете? Я вам здесь таких красавцев предоставлю!» — «Спасибо, — говорю, — не надо. У меня есть». А сама думаю: «Поеду, тетею Аню увижу, Стасика». Поехала. Вернулась с мужем и двумя детьми. Потом третий родился. В самую войну.

А в библиотеках я всю жизнь работала. В конце 50-х окончила заочно Московский библиотечный институт и на пенсию из библиотеки Дома политпросвещения обкома КПСС уходила. И то не сразу ушла. Пенсионное удостоверение получила и еще года четыре служила. Меня и потом опускать не хотели. Да и мне нравился коллектив. Но мне и моя нынешняя жизнь нравится. Встаю, когда хочу, занимаюсь, чем хочу. Чем занимаюсь? Ну во — первых, читаю — без книги я дня прожить не могу. Потом у меня две соседки. Одной — 85 другой — 82, и очень болеют. Я позавтракаю, кровать заправлю и бегу их навещать. В магазин, опять же, надо сходить, за квартиру заплатить, за телефон... Высоко живe? Да, четвертый этаж. И лифта нет. Но я привыкла. Раньше поднималась, знаете как? Бегом. Вспоминаю какого-нибудь хорошего человека и в два счета взлетаю. Сейчас уже не летаю. Но и сейчас считаю, что хороших людей, больше, чем плохих.

Записала

PS

Рассказ Натальи Николаевны был опубликован в «Самарской газете» 18 декабря 2008 года. 10 декабря 2008-го года Наталья Николаевна встретила свой 90-й день рождения, 18-го вышла газета, а через шесть лет Натальи Николаевны не стало.