Тут русский дух, тут Русью пахнет

Русские обереги из черного тополя

Маршрутка выгрузила прямо против него. Торчит такой худой, длинный довольно, замерзший весь к чертовой матери, а рядом маненькая такая раскладушечка. А на ней — фигурки. Тепленькие такие — из тепленького такого дерева. Девушки с косами, мужики в шлемаках. Надпись на картонке — «Русские обереги из черного тополя, а не черной липы. Персонажи древних русских верований и легенд. Черный тополь растет только на Самарской луке и является эндемиком».

«Это почему же, — спрашиваю, — эндемиком? Эндемики, это что?»

«А растения, — говорит, — которые только в одном каком-нибудь регионе растут. В одном, и больше нигде. Черные тополя вот у нас. На Самарской луке. Тем, что в районе Винновки, по пятьсот-шестьсот лет. Самые старые черные тополя. Метров шести в диаметре. Обереги из опавших ветвей, но черный тополь он полностью функционален. От почек до сока. Во все лечебники внесен. И всюду написано: ареал распространения — Жигули».

«Надо же», — подумала я и попросила про обереги подробнее. Ну и про тех, кто их производит. Выяснилось, что производит собственноручно он, Андрей Геннадьевич Костюнин, школьный учитель.

«Но это у меня вторая профессия — учитель. А по первой я — офицер-подводник».

«Надо же, — подумала я во второй раз, достала звукозаписывающую машинку и стала витиеватой судьбы человека склонять к еще более подробному разговору. Время было не самое для торговли хорошее — народ проносился все больше мимо, ну и он сопротивляться не стал».

Ленком подводного плавания

Когда Костюнину было двенадцать, дед его, к резьбе по дереву приобщая, внушал: «Имеешь в руках рукомесло, хлеб с маслом кушаешь. Не имеешь в руках рукомесла, питаешься по помойкам».

Древнего казачьего рода Костюнина дед. Из села Ермаково. Рукомесел в руках имел множество и был попутно одним из лучших капитанов Куйбышевского рыбколхоза.

По второй же линии рода у Костюнина и вовсе все флотские офицеры. Во флотские офицеры пошел и он, Геннадий Костюнин. Закончил «Ленком подводного плавания» — Ленинградское училище подводного плавания имени Ленинского комсомола, или систему подводного плавания, как военфлотовцы говорят. Закончил и в звании лейтенанта стал на подлодке атомной 670 Н (по НАТОвской классификации «Чарли») бороздить североморскую глубину. Входящие в НАТО янки называли лодки проекта 670 Н «пастухами авианосцев», по разведданным очень их опасались и только и мечтали о том, как бы вывести страшное это оружие за пределы существования. И она-таки стала явью. Невыгодная для отчизны нашей мечта.

Год на подлодке идет за полтора, и, отдав флоту все, как моряки, говорят календарные, Костюнин в 82-м в отставку вышел. Капитаном второго ранга. Корабля же его скоро и вовсе не стало.

«Подводные корабли, — рассказывает, — они только постороннему глазу все на одно «лицо». А подводник свою подлодку узнает сразу. Ну и я свою, конечно, узнал. Когда в Росляково ее перед телекамерой резали. На всю страну передача шла. Называлась «Служу Отечеству». Верите, слезы душили. И дело не только в том, что пускали на лом родной корабль. За державу было обидно. Атомные подлодки сколь угодно долго могут служить. А их, подлодки атомные, — на лом. Но, как наши пращуры говорили: «Не враг дал, сам ковал». Некого нам и тут винить, кроме себя самих. Да и не в привычке это у истинных русичей: кого бы то ни было кроме себя самих в своих бедах винить. А я-то русич до мозга костей».

Корабль на лом пошел, капитан переквалифицировался в преподаватели, а в свободное от преподавания время стал по дереву вырезать.

Квинтэссенция русского духа

Обереги мы знаем всякие. Японские, китайские, индийские, индейские, африканские... Знал их всякие и капитан в отставке Костюнин. Но как истинный русич однажды сказал: «Минуточку. Неужели у нас за всю нашу историю своего ничего такого не было?» Стал собирать по крупиночкам из прошлого родины информацию и массу прелюбопытного насобирал.

«Знаете ли, к примеру, вот вы, — интересуется у меня, — что при князе Святославе Игоревиче Русь была поголовно грамотной? Вот и вы не знаете. А ведь это самый что ни на есть натуральный факт. И обереги конечно же у нас были. И именно что в те поры. И представляли собой квинтэссенцию русского духа».

В советских учебниках поголовная грамотность случилась на Руси только после семнадцатого года прошлого века, да и то не сразу. Я по советским училась, но оспаривать ничего не стала, потому что история — это такая штука... Разная она. У Карамзина одна, у Ключевского другая, у советских историков третья, а нынешние, какого ни взять, каждый на свой лад интерпретирует. Так что промолчала. А Костюнин меж тем продолжал.

«Да он и не делся никуда, русский дух, — продолжал между тем Андрей Геннадьевич. — Ну вот возьмите хотя бы наш с вами язык. Мы ж и сейчас говорим на языке русичей. Помните, в школе нас обучали раскладывать слово на слоги? Почему, как думаете?»

«Ну, легче, наверное, научиться читать по слогам», — сделала предположение я и, конечно же, промахнулась. Оказывается, нас таким образом к языку пращуров отсылали. Язык русичей, оказывается, слоговым был. А жили русичи изначально на Севере. Прародина русичей — это север, оказывается. Север отчизны нашей русичи заселяли — Урал северный, полуостров Кольский... Их еще, как Костюнин сказал, северными гибербореями звали. А еще от Костюнина я узнала, что мы, русичи, единственная нация, которая может над собой посмеяться. А еще, что мы в принципе ото всякого рабства свободны.

Вот тут я, конечно, взялась ему оппонировать. Вот тут, когда он свой тезис про свободу от рабства выдвинул. Про крепостничество напомнила оппоненту, про интеллигенцию, которая все выдавливает, выдавливает и никак не выдавит из себя раба. А он говорит, что мы сами все это себе навыдумывали. Особенность у нас, по Костюнину, есть: вериг на себя понавешаем, а потом вериги те героически рвем. На фига? Вот и я про то же и так же примерно Костюнина и спросила. «А чтобы, — ответил Костюнин, — пределы вызнать свои. Чтоб испытать себя на излом. Чтобы победителем из катаклизма выйти и сказать себе самому: «Ох и сильный же я!» Сказать и возрадоваться.

«Ну и долготерпив русич, конечно, — прибавил Костюнин. — Если, однако, достанут... В свое время еще канцлер Бисмарк предупреждал: «Не надо ссориться с северным соседом. Русского медведя долго расшевеливать, но уж если расшевелишь, удержу не будет».

«Садо-мазо какая-то, — подумала я в этой части нашего с Костюниным разговора. Но к себе пригляделась внутренним взором... Огляделась окрест... Вспомнила про объяву на подъездной двери: «Уважаемые товарищи жильцы, из-за холодов холодная вода отключается»... Пригляделась, огляделась, вспомнила и решила, что некая правда в посыле костюнинском есть. Решила, но тут же возник вопрос: навеки это нам или можно рассчитывать на варианты? Как-то уже спокойной жизни хочется. Без изломов и катаклизмов.

«Представьте, приходит, скажем, японец...»

Выяснилось, что есть альтернативный прогноз. Достойная жизнь придет, коли истинная Русь возродится. Возрождение же это возможно при условии двухсотлетнего, как Андрей Геннадьевич выразился, «окукливания». «Надо, — говорит Андрей Геннадьевич, — на время нацией в себе сделаться».

«Что же, занавес железный опять что ли опускать?» — грущу в ответ я, так еще после поднятия нигде и не побывавшая. Тень грусти, однако, на чело мое падает прежде времени.

«Я с вами сейчас разговариваю в системе аналоговых вещей, — начинает издалека успокаивать Андрей Геннадьевич. — Вот вам еще аналог, чтобы вы поняли, что я имею в виду, когда об окукливании говорю. Представьте, приходит к вам, скажем, японец и предлагает: «Я изобрел искусственные руки, которые в десять раз функциональнее ваших. Давайте ваши ампутируем, а те, что я изобрел, пришьем».

«Фильтровать что ли все, чем нам заграница стремится помочь?» — начинаю я догонять. — «Ну, конечно! — радуется Костюнин прозрению. — Конечно! Слепое обезьяничье до добра не доводит. Вот, к примеру, посмотрите, что происходит с теми же нашими песнями. Какие были ранее мелодичные и смысловые вещи. А что сейчас? Идет процесс умаления смысла в угоду простоте. И не только в песне. На уроке дитенка спрашиваешь: «Читал?» — «Смотрел», — отвечает. Разницу чувствуете? Чтение развивает мышление, воображение, речь...»

«Телевизор такого не разовьет», — поддержала я Андрея Геннадьевича. А он продолжил мысль: «Русич был всегда триедин. Что такое триединство русича? Это твердый крепкий дух, спокойная как лесное озеро душа и здоровое тело. А каково большинство из нас нынешних? Сокрушенный дух, мятущаяся душа, изъязвленное болезнями тело. Обезъяничаем. А между тем цивилизация русичей была всегда биоцивилизацией. Биоцивилизация позволяет жить, а технологическая цивилизация позволяет только лишь выживать. Нет, предпочитаем первой вторую! Но...»

«Но», сказал Андрей Геннадьевич, а я оживилась и, оживившись, повторила с надеждой: «но...» И выяснилось, что и с нами, людями, не все потеряно. Выяснилось, что русичи носят в себе память глубинного родового знания. Науки об истинной жизни, иначе. Знание не лежит на поверхности. Открыто не всем, не всегда. Но, коли припрет, коли очень понадобится, всплывает. «Вы, может быть, даже сами за собой наблюдали: вдруг в вас откуда-то возникает знание, которое вы нигде вроде бы не получали. Возникает?»

Я зависла, как пользователи ПК говорят. Но Костюнин мне подсобил.

«Ну вот куда вы рветесь, городом в конец измочаленная? На природу вы рветесь. И это вас родовая память туда зовет». Память Рода. Память эта крепка. Крепка и всепоглощающа. Может, вы замечали особенность маленькую такую: на Руси все очень быстро обрусевают. Пришел на Русь, сел, ты уже русич по мировоззрению. Уже следуешь по пути Рода. И любое иностранное слово в нашем русском языке растворяется. А русское слово, напротив, не подчиняется законам других языков. И любой русич, даже если он уже в четвертом поколении по-русски не знает, все равно считает себя русичем и следует по пути Рода. Единого, непреставимого, неделимого, всеблагого, но невсепрощающего. Если ты сошел с пути Рода — отвечай. Становись извергом. Из рода извергнутым».

«Что же, — уточняю я, — достижения цивилизации вовсе скинуть надо будет с исторического корабля?» — «Можно, можно, — вновь утешает Костюнин, — использовать. Но не во вред человеку. А человеку при этом надо на путь самоограничения встать. Ему же немного надо на самом деле, человеку-то. А он все гребет и гребет и не чувствует насыщения. Почему? Да потому, что тщеславие свое насытить старается. А тщеславие такая штука, которую не насытишь ничем».

Короче, Костюнин очень похотью потребления недоволен. Но не только мне про то рассказал. Он взгляды свои пропагандирует значительно шире. Продавая обереги, непременно делится с покупателями, да даже просто с зеваками имеющейся у него информацией. Тексты дает гражданам в распечатках и на дискетах. А если отсутствует оное, делится информацией устно. «Если, — говорит, — каждый, каждый из нас, на своем месте хотя бы что-нибудь для возрождения русской культуры сделает, русский дух укрепится, и все обратно встанет на свои места».

Пропаганда имеет плоды. Костюнин ведь своими оберегами еще и у Волги торгует. А по Волге плывут теплоходы с туристами. В Самаре причаливают, туристы решают по набережной пройтись, многие ищут глазами Костюнина. Лет уже восемь как он с оберегами к теплоходам выходит — знает уже люд Костюнина. Особенно популярен человек у тех, которые из Перми, с Урала которые.

Товарищи по сувенирным продажам удивляются. А для Костюнина в этом ничего удивительного нет. «На Урале, — говорит, — Русью пахнет, как может быть нигде нынче не пахнет. Ну и приобретает народ глубоко русские вещи». Есть, однако, сподвижники у Костюнина уже и в Самаре.

Назад к природе

«Раз в году, — рассказывает мастер русского оберега, — шестого мая встречаюсь с последователями на речном вокзале. С рюкзачками встречаемся, часов, эдак, в девять, садимся на омик и отравляемся в заповедник».

Думаете, сибаритствовать едут в заповедник Костюнин с последователями? Они порядок наводят в заповедном лесу. Ну и совершают кое-какие обряды. Водят, например, хоровод. Берутся за руки, объединяя энергии, двигаются по кругу и песни поют, прибаутки сказывают.

«Самое страшное на свете — это уныние, — поясняет Костюнин хороводову суть. Хороводный обряд выводит человека из этого состояния, решая попутно проблему человеческого одиночества. Человек понимает, что он не один в этом мире. Совсем не один».

А вечерами непременно сидят у костров возвратившиеся к природному люди. Беседы ведут об истории родины и будущности ее. Ну и очищаются само собой, разумеется.

«У нас на Руси, — поясняет Костюнин всегда все огнем очищали и сами огнем очищалися. Молодые, те через костер сигали; пожилых, не могущих сигануть, проводили между костров. Обычай очищенья огнем остался. Через костры, конечно, не все уже прыгают, но дома свои со свечою обходят».

До недели живут в лесу Костюнин и сподвижники. И примкнуть к ним при желании может любой. Собрал рюкзачишко, дождался шестого мая и поутру на речном вокзале примкнул.

Что касается городской работы в области просвещения, то, кроме массовой раздачи материалов во время торговли, Костюнин занимается и индивидуальным обучением древним русским практикам.

Дело в том, что Костюнин еще и особыми знаниями обладает. Знаниями, которые у Костюниных от деда к внуку по сложившейся традиции переходят. Правда, когда я и тут попросила подробностей, Костюнин мягко, но решительно в них отказал. Хотя наводочку дал одну. «Навь, — сказал, — это прошлое. Явь — настоящее, правь — будущее. Теперь, — сказал, — представьте себе лезвие бритвы. Наносекунда назад уже — навь, наносекунда вперед уже — правь. Где мы находимся? А находимся мы на бровочке. Можно, как многие делают, в правь свалиться. Жить будущим, не зная его. Некоторые пытаются жить прошлым, которое не изменить. Я учу жить настоящим».

«Ну, а если к оберегам вернуться? — предложила я, осознав, что боле мне уже не откроется. Костюнин это мое предложение с радостью поддержал.

И будет вам счастье

«Еще одну нашу русскую поговорку помните? — опять с вопроса начал Андрей Геннадьевич. — «Бог-то — бог, да будь сам не плох». Вот не сплоховал тот, кто обзавелся оберегами, оберегающими от разного рода нечисти, нездоровья и иных каких неприятностей. Но тут надо вещь одну понимать. У многих исследователей, в частности у Бориса Афанасьевича Рыбакова в «История язычества», четко сказано: оберег работает только в том этническом поле, в котором он создан. Был у меня, кстати, случай. В 2000-м году один француз русского происхождения, потомок эмигрантов, увидал мои работы, увидал и говорит: «Все хочу». А их общее количество, оберегов канонических, сто тридцать девять. Три недели пахал я на француза. Даже темных сделал, которых не делал никогда. Хотя бывало людишки подходили и таких только и спрашивали. Один, к примеру, спросил Чернобога. Я ему: «Тебе самому?» — «Нет, говорит, в подарок». — «Не делал, — говорю, — не делаю и делать не собираюсь». Чернобог — это проводник за кромку смерти. Прямо удивляюсь откуда узнают-то. Но для Франции сделал всех — в ином этническом поле же не работает. Забрал коллекцию человек, расплатился — все четко. Время проходит, приходит от него E-mail. Я напрягся было, но читаю: ничего страшного, напротив — приятная весть. Пишет: «В апреле буду в Самаре опять, готовьте еще одну коллекцию, первую «прихватизировал» сын».

«Ну, а как же, — продолжала любопытствовать я, — вы их, обереги, работаете. Проект какой складывается у вас в голове или вы на бумаге эскиз чертите?»

«Нет, — говорит, — с этим деревом ничего не нарисуешь. Дерево это само резец по себе ведет. Я могу резцом вот с этой вот стороны работать. Сверху вниз, и — ничего. А с другой начну в том же направлении — будут задиры. Приходится фигурку переворачивать. Хитрое дерево. А еще не терпит нехорошего инструмента. Мнется. Очень острым должен быть всегда инструмент. Ничегошеньки иначе не выйдет. Лака еще черный тополь не любит. Темнеет под лаком. Фактура дерева проступает, а резьба теряется. И шкуркой шлифовать себя особенно не дает. Так, чуток отшлифуешь и все.

«Ну, а от чего же, — спрашиваю, — в них сила, в ваших оберегах? От Черного же тополя?»

«Силу, — говорит Костюнин, — я сам им даю. Через знаки специальные, веками наработанные. Скажем, Лада — богиня Весны. На фигурке ее должен быть знак растительности. Если в оберегах Даждь Бог, Бог солнца, тепла и здоровья, то должен быть непременно солнечный щит и знак солнечный на шеломе. Почти все мужчины у меня в воинских уборах, заметили? А потому что русич по сути своей воин-защитник. Мы же никогда войны захватнические не вели. Защищались только». — «Эвона сколько назащищали.» — «Это все добровольные присоединения. Вот сейчас Грузия отъединились, но ведь в свое время сами к нам пришли — уж больно турки их прижали. Те же украинцы: «Навеки с русским народом».

«Нет, мы тут, на холоду, навряд с отеческой историей разберемся. Вы мне лучше вот что скажите. Можете, глянув на человека, сказать, какой оберег ему в данный момент — насущнейшая необходимость. Вот на меня глядя, можете?»

«Могу, — сказал Костюнин и порекомендовал приобрести Святогора, Небесного Кузнеца от злого колдовства и нечисти охраняющего. Продал он мне Святогора с большою скидкой, но получила я еще и Коня-Огонь, тоже очень для жизни полезного. Коня — в подарок. Как первая покупательница.

«Ну и где же их, — спрашиваю, — держать?» — «А вот, — говорит Костюнин, — придете домой, окинете взглядом помещение и сразу поймете, где оберегам место».

Пришла, увидала место, поставила. Результата жду.

«Волжская коммуна»