Ефим Гольцман

Ефим Гольцман

Ушел из жизни режиссер Самарского телевидения Ефим Гольцман. Четверть века он жил в Самаре и снял здесь более полусотни фильмов. Среди них «Река и капитан», приз Московского кинофестиваля, «Размышление о сказке», приз Всесоюзного фестиваля в Тбилиси, «Письма к нам», диплом Всесоюзного фестиваля в Алма-Ате и серия фильмов о ВАЗе. С 1990 года Гольцман жил в Израиле, но фильмы продолжал снимать и в России. И сегодня о Гольцмане вспоминает кинодокументалист Борис Кожин.

Не стало Ефима Гольцмана. Мне очень тяжело произносить эти слова: не стало Ефима Гольцмана. Не стало огромного и очень сладкого куска моей жизни. Вот что такое для меня уход Ефима Лазаревича Гольцмана. Я никогда его так не называл — Ефим Лазаревич. Всегда только Фимой. Так вот, не стало Фимы Гольцмана, и не возможно передать, какая это беда для меня. И разве только для меня?

Юра Хмельницкий, Ефим его очень любил и как журналиста, и как человека, был первым, кому я позвонил и сказал о том, что Фимы нет. А потом позвонил Нине Шумковой, позвонил Саше Назарову, Лёне Сотковому, оператору Нодару Палиашвили в Тбилиси...

В последние годы, а мне уже немало лет, уходят и уходят люди. Я не перестаю хоронить. Если мне звонят до восьми утра или после одиннадцати вечера, я сразу спрашиваю: «На каком и когда вынос», и только потом: «Здравствуйте, кто говорит?» Вот поверь, Света, в семи-восьми случаях из десяти я не ошибаюсь.

Сейчас их нет, этих двух киосков. А были. Прямо возле моего дома. Два цветочных киоска. И я вот там брал цветы. Приходил, и девочки, которые торговали цветами, говорили: «Здравствуйте. Два, четыре, шесть, восемь?» Они меня уже знали. И знали, что цветы я беру главным образом к выносу.

Я брал цветы, уходил, но скоро возвращался. Буквально через месяц-другой. «Здравствуйте, — говорили девочки. — Два, четыре, восемь?» Я вынимал деньги, какие у меня были, ну, скажем, ассигнацию в тысячу рублей, и, если сдачи не находилось — утро, девочки говорили: «Вечером деньги занесете. Вы же торопитесь. Вам же к выносу». И так из года в год. И уже давно. И однажды одна из них меня спросила: «Вы когда-нибудь нечетное количество цветов у нас купите?»

Сколько мы дружили с Фимой Гольцманом? Ну если с 64-го? Он же в 64-м приехал в Самару. В 65-м нас познакомили. Вот столбиком, столбиком. От 2019-го отними 1965-й... 54? Более полувека.

Он 1925-го года рождения, Фима Гольцман. Прошел войну. И он курянин. Из Курска. Большая семья: мать, отец, три сына, Фима старший, и дочь. Младшая, самая младшая из детей. И вот о ней.

Оба брата Фимы, Михаил и Лева — врачи-терапевты, известные на весь Курск. А сестра их, Полина, преподавала немецкий язык в медучилище. И латынь. И однажды решила выйти замуж. Так бывает. Она решила выйти замуж, а отец ее и мать сказали: «Только через синагогу. Мы очень просим — через синагогу». И она не ослушалась. В синагоге был обряд обручения, а на следующий день главный редактор курского радио Ефим Гольцман был снят с работы. Нет, не откладывали. На следующий же день Фима без работы, а у него — жена. Амма. Врач и тоже курянка. У него двое детей. У него дочь, Инна, 49-го года рождения. У него сын Миша, 54-го года рождения. Но утром следующего дня он уже не работает. Не через день, не через неделю. Без лишних разговоров — не работает. А также и из партии... Нет, в партии все-таки оставили. Но сказали, что ни в Курске, ни в Курской области работы по специальности он не найдет. И что делать? Вот что ему делать? Он едет в Куйбышев.

Почему в Куйбышев? А здесь живет его дядя. Брат отца. У дяди здесь квартира, у него здесь семья, он главный бухгалтер самарского отделения Волжского речного пароходства. 64-й год, Фима — в Куйбышеве и ищет работу.

Он полиграфический институт московский окончил, Ефим. Сразу после войны. Редакторское отделение. В Курске работал не только на радио, но и на телевидении. В Куйбышеве тоже уже было телевидение, и Фима пошел к председателю комитета по телевидению и радиовещанию Константину Ивановичу Шестакову, а тот позвонил в Курск. И ему сообщили, по какой причине Гольцман был уволен. И Константин Иванович сказал: «Работы мы вам предоставить не можем». Любой на месте Шестакова сделал бы такой звонок. И отказал бы наверняка. И Шестаков отказал. Но к Шестакову пришла Нина Николаевна Абрамова, которая тоже работала на нашем телевидении.

65-й год. Черно-белое телевидение. Только что, в 1958-м году, появилось в нашем городе, Абрамова работает в редакции пропаганды, пришла к Шестакову и стала его упрашивать. Они дружили семьями, и она стала его уговаривать. «Костя, надо Гольцмана взять. Ну пусть не в штат. Хотя бы не в штат. Но надо помочь человеку», — уговаривала Абрамова Шестакова. И уговорила. Ефима Гольцмана взяли на телевидение. В киноредакцию.

Она чуть старше Ефима, Нина Николаевна. Она 24-го года рождения. И ее уже тоже нет. Она свекровь Иры Цветковой, Нина Николаевна Абрамова, и мы ее похоронили недавно. А для Гольцмана она сделала очень много. И прежде всего помогла с работой.

Куйбышевское телевидение было одним из самых крупных в России и занималось кроме всего прочего производством фильмов. Вот Гольцмана и взяли в киноредакцию. Внештатно. Поначалу внештатно. А Абрамова говорит: «Надо бы в штат». Очень она хотела помочь Ефиму. Очень. Он ведь обладал удивительным качеством. Он умел влюблять в себя людей. Он дружил со знаменитым писателем Носовым. Носов — курянин. Он дружил с Леонидом Жуховицким, Жуховицкий — курянин. И все знаменитости, которые приезжали в Курск, приходили к Ефиму на радио, и все в Ефима влюблялись. Ну, например, Михаил Светлов. Знаменитый Михаил Светлов: «Гренада, Гренада, Гренада моя». Остроумец был необыкновенный. Его реплики потом повторялись и повторялись. Ну, например. Михаил Светлов дружил с Юрием Левитаном. И он ему говорил, Левитану: «Юрка, когда ты умрешь, твое горло отдадут в институт мозга». Какая прелесть! И, думаю, Светлов навсегда запомнил, как был у Ефима Гольцмана на курском радио. Ефима невозможно забыть. Он и тут у нас на телевидении сразу же стал пользоваться большим уважением и любовью у всех, кто с ним работал: «Ефим Лазаревич? Да он же прекрасный человек!» И Абрамова говорит Шестакову: «Надо бы в штат». А он говорит: «Нет». Константин Иванович. Но она опять его уговорила — Гольцмана взяли режиссером в штат. А Константин Иванович Шестаков, он же не только руководил комитетом по телевидению и радиовещанию. Он еще и занимался краеведением. Он был известный краевед, Шестаков. И он написал сценарий о городе Куйбышеве. Абрамова говорит: «Пусть вот Гольцман и снимет». А Гольцман города не знает. «Что вы делаете, Нина Николаевна! Я города не знаю». — «Это ничего. Мы поможем. Вот здесь у нас Свойский, Свойский поможет...»

С работой у Ефима благодаря Абрамовой — полный порядок. Он режиссер Куйбышевского телевидения, он в штате и делает фильм о Куйбышеве по сценарию Шестакова. А живет у дяди. А семья — в Курске. Надо семью перевозить, а перевозить некуда. Но в это время телевидению дают квартиру. Трехкомнатную. Но кооперативную. А что значит кооперативную? А это значит, что за квартиру надо платить.

Квартиры в Советском Союзе не покупали. Их получали от государства бесплатно. Но бесплатных квартир не хватало — десятилетиями порой ждали жилья. И появились, так называемые, Жилищно-строительные кооперативы, которые строили квартиры либо на деньги нуждающихся в квартирах граждан. Либо на деньги предприятий и организаций. Но и в этом случае люди за квартиру платили. Вот этим самым предприятиям и организациям. И одну такую квартиру дали нашему телевидению: 60 процентов стоимости платите сейчас, а 40 — потом. Постепенно. За десять, или 20 лет — я не помню. А квартира трехкомнатная, и деньги большие — на телевидении ни у кого таких денег нет. Абрамова идет к Шестакову: «А вы Гольцману предложите». Таких денег нет и у Гольцмана. Но у него и выхода нет.

Существует теория. Одна из главных теорий в жизни. Теория трамвая называется. Главное, гласит эта теория, зацепиться, а там поедем. И Гольцман продает в Курске все, что только можно продать. И занимает у всех, у кого только можно занять. И получает квартиру: улица Панова, дом 6, квартира 12. И привозит в нее семью. А мы в эту квартиру ходим к Ефиму на день рождения.

Он родился 25 сентября 1925 года, и многих из тех, кто бывал в этот день у него на Панова, уже нет. Нет Семена Шейфера, доктора юридических наук, известного очень человека. Нет Бори Гинзбурга, нашего диктора. Нет Нины Николаевны Абрамовой. Нет Георгия Львовича Ратнера, знаменитого хирурга, он тоже был нашим приятелем. Нет Бори Свойского, с которым я дружил со студенческой скамьи — мы вместе учились в пединституте. Нет Аннеты Басс. С Аннетой Басс мы вообще выросли — наши семьи дружили. И вот и ее нет. И когда я иду по Куйбышевской улице, иду мимо Художественного музея, не бывает такого, чтобы я не остановился перед мемориальной доской, где профиль Аннеты и надпись: Директор Самарского художественного музея Почетный гражданин Самарской области и города Самары Аннета Яковлевна Басс. Остановиться, постоять... В любое время года. Дождь ли, снег ли, жара. Обязательно. Вот этих людей уже нет. И разве только их? Нет Жени Жоголева и Володи Шикунова — с ними я тоже училися в пединституте. Нет Володи Наганова, Гены Шабанова. Нет Эдика Кодратова, Володи Сокольникова, авторов сценария фильма «Тревожные ночи в Самаре». Это все известные журналисты. А Леня Вохмянин — пианист, замечательный композитор. И его тоже нет. Он мой сосед. Он жил в соседнем подъезде, и я до сих пор, проходя мимо этого подьезда, притормаживаю: почему-то Лени Вохмянина нет? Жена ему не разрешала дома курить. Он курил у подъезда. Курил и кормил кошек, которые бегали по двору — он любил все живое, Леня Вохмянин. Нет Лени. Недавно похоронили Сережу Кащицына, актера нашего драмтеатра. Сережа работал и у нас, на студии кинохроники, около 15-ти лет. Нет Вити Шубина, звукорежиссера студии кинохроники. Теперь нет и Фимы Гольцмана...

С Ефимом меня познакомил Боря Свойский. В 65-м. Я еще не работал на студии кинохроники, я работал в киноотделе института Оргэнергострой и сотрудничал с детской редакцией телевидения. А там, на телевидении, Боря Свойский и говорит: «Давай я тебя с Ефимом Гольцманом познакомлю». И познакомил. Свойский его очень любил. «Фима, — говорил он Гольцману. — Знаешь, какая главная твоя черта? Ты жрешь жизнь. Так ты ее любишь». И мне Боря говорил: «Вот посмотри на Фиму. Посмотри. Он же, сволочь, жрет жизнь!»

Жизнь Ефим любил необыкновенно. И он умел жить. Жил вдохновенно, весело! Я тебе сейчас расскажу несколько историй, ты с ума сойдешь.

Отпуск. Плывем на теплоходе вниз по Волге. Кто плывет? Плывет Фима, плывет Шейфер, плывет Свойский, плыву я. Кто нам достал билеты? Дядя Фимы Яков Моисеевич, который работает главным бухгалтером пароходства. Плывем, и Шейфер говорит: «Я же работал в Волгограде. Следователем, прокурором. И я им всем сказал, чтоб они подошли, встретили теплоход».

И они все подошли, с кем Семен Абрамович в Волгограде работал. Следователи, прокуроры. И Шейфер нас с ними со всеми перезнакомил. И мы поплыли дальше. Доплыли до Ростова, потом — до Таганрога, накупались в Азовском море... А когда садились в Самаре на теплоход, то сдали Ефиму деньги, и Ефим всю дорогу кормил нас. Теплоход обычный, рейсовый, тогда же и рейсовые по Волге ходили. Мы сдали деньги, Ефим нас кормит в ресторане — заказывает, платит, мы едим и пьем водку, купленную в Самаре — в ресторане водки нет. Когда рядом Ефим не надо беспокоиться за поесть — он и накормит, и напоит. Но на обратном пути кончается водка. Ефим говорит мне: «Сойдем в Волгограде и купим». А купить тогда водку — это надо еще постараться. Водку продают с 11 утра и по одной бутылке в руки. Ефим спокойно говорит: «Купим». Спокойно. И — мы в Волгограде. И идем в гастроном. А до одиннадцати еще далеко. Ефим говорит: «Подожди меня» и — в кабинет директора. И через пять минут директриса уже ведет его под руку к кассе. 3.12 — «Столичная». Ни для кого водки нет, а у нас — пять бутылок. Я говорю: «Ефим, что ты ей сказал, директрисе». Он говорит: « А помнишь, нас в Волгограде вся прокуратура встречала? И все следователи. Я зашел к директрисе и говорю: «В субботу едем всей прокуратурой на пикник, меня, как самого молодого, послали за водкой». Она говорит: «Сколько?» Я говорю: «Пять бутылок». — «Ты с ума сошел! «Ты с ума сошел! — говорю я Ефиму. — А если б тебя разоблачили?» — «Так они бы все за меня заступились. Прокуроры. Зря что ли Шейфер нас всех перезнакомил».

Мастер? И так на каждом шагу.

Самара. Угол Садовой и Льва Толстого. Магазин для новобрачных. Полно дефицитных товаров, но продают только по справке из ЗАГСа. Даже и не пускают без справки в магазин — в дверях громила-охранник. Фима идет мимо магазина с Анатолием Роговым, главным редактором Куйбышевского телевидения, и притормаживает возле магазина. «Мне, — говорит, надо шарф мохеровый купить».

В обычном магазине купить мохеровый шарф невозможно — только по блату. Или вот в магазине для новобрачных. «Ты подожди, — говорит Фима Рогову, — я быстро». И — к магазину. И его пропускают. Вот этот громила, который всех, которые без справки, к такой-то матери посылает. А Ефима пропустил. И тот вернулся с шарфом. Рогов спрашивает: «Как ты прошел?» — «А я лацкан отвернул. Ну знаешь, как КГБэшники делают? И охранник говорит: «Проходите». — «У КГБэшников, — говорит Рогов, — под лацканом значок КГБ. А у тебя чего?» — « А у меня октябрятская звездочка. На улице нашел, прицепил. Думаю: мало ли? Вдруг пригодится. Главное ведь тут характерность жеста». — «А если б охранник разглядел, что у тебя под лацканом? — говорит Рогов. — « А разве у меня там что-то противозаконное? У меня там звездочка, а на ней Ленин. Маленький с кудрявой головой». Рогов говорит: «А хочешь и я пройду?». И достает телевизионное удостоверение. «С этим, — говорит, — куда угодно можно пройти. И безо всяких жестов». — «Попробуй, — говорит Фима. Рогов — к магазину, сует охраннику удостоверение, а тот — ему: «Пошел к такой-то матери!»

Ну, скажи, разве не высокий класс? Жест! Все дело в жесте. Фима легко такие вещи проворачивал. С ним ты в любую дверь входил, как нож в масло. Раз только, один-единственный раз я наблюдал, как ему отказали.

Я и Фима едем в Москву снимать фиат — прообраз вазовского автомобиля. С нами два оператора, а еще и Шейфер, у которого тоже дела в столице. И живем мы, естественно, в одной гостинице. Включаем как-то утром радио, а по радио говорят: «Сегодня в Доме кино премьера фильма по рассказам Василия Аксенова». Ефим говорит: «Пойдем». Я говорю: «Фим, ты идиот. В Дом кино не попасть». Он говорит: «Пойдем, попробуем. Это ж недалеко».

Мы жили на Арбате. На старом Арбате. Пришли в Дом кино — пускают только по пригласительным. Ефим — мне: «Жди», а сам к окошку, над которым написано «Администратор». Сует в окошко свою физиономию, что-то говорит, и из администраторской в фойе выходит... премьер-министр! Пожилой человек, седой как лунь, белоснежная рубашка, изумительный костюм, и — мне: «Здравствуйте, Борис Александрович! Очень рад, что вы с Ефимом Лазаревичем Гольцманом посетили нас. И я вас сейчас провожу. Проходите, пожалуйста». И в сопровождении этого «премьер-министра» мы идем к контролерам. Я молчу. Я же не знаю, кто я. За кого меня Ефим выдал. А там контролеры, какие надо контролеры. Мышь не проскочит — только по пригласительным. А пригласительных не достать. Это сейчас: показал корочки члена Союза кинематографистов и проходи. А в прежние времена — только по пригласительным.

Подходим, «премьер-министр» — контролершам: «У нас сегодня гости». И — нам: «Борис Александрович, Ефим Лазаревич, 8-й ряд (это мой ряд), 9 и 10-е место». И вдруг Ефим — ему: «До начала сеанса еще уйма времени, мы бы в Дом литераторов зашли за билетами. Не знаете, что там?» — «Понятия не имею. Но можете смело идти, вернетесь, вас устроят. И еще раз: очень рад, что вы нас посетили. Очень. Всегда к вашим услугам».

Идем в Дом писателей, а там написано: «Феллини. «Дорога». Ну на это-то попасть даже и мечтать не стоит. Просто глупо. Бессмысленно. Но у Фимы — зеленое удостоверение Куйбышевского телевидения. Ефим сует его в кассу, а там баба сидит молодая. И она ему говорит конкретно: «Пошел на...» Спокойно: «Убирайся отсюда. Свободен». И Ефим — свободен. Редкость, скажу тебе, для Ефима — отказ. Необыкновенная редкость.

В это время в роскошной в шубе (а был ноябрь) входит женщина, подходит к кассе, стучит, а я говорю: «Анна Александровна, вы ли?» Она говорит: «Боренька! Вот это встреча! Как ты здесь оказался?» — «Командировка, — говорю, — и хотелось бы Феллини посмотреть, а тут...» Она говорит: «Сколько?» Я говорю: «Фима, сколько нам надо билетов?» Ефим, не думая: «Пять» — Шейфер же тоже в Москве. Она говорит кассирше: «Тонечка, и пять билетов моим друзьям». Вот этой кассирше, которая только что послала Ефима. И — мне: «Боря, я тороплюсь, ты позвони мне вечером». Уходит.

«Кто это?!» — говорит Ефим.

А это Анна Александровна Брагина. Режиссер научно-популярных фильмов. Москвичка и очень влиятельная в кинокругах. Но это я тебе, Светка, говорю. А Ефиму я сказал: «Нет. Сначала ты мне скажи, кто я. За кого ты меня выдал в Доме кино?» Он говорит: «Боря, да это же просто. Ну ты же знаешь Васильева Александра Сергеевича?»

Васильева я конечно же знаю. Писатель из Пензы, с Фимой знаком давно, а с нами, с Куйбышевской студией кинохроники, он сотрудничает. Как сценарист.

Фима говорит: «Боря, он же кроме того, что писатель и сценарист, он же воевал. И ни в каких штабах не сидел — воевал как надо. Но попал в плен. А после освобождения легко мог отправиться в Магадан. Но хитрость в том, что Васильев — родной племянник Бурденко. А Бурденко — главный хирург Вооруженных сил. И Бурденко пошел к Сталину просить за племянника. И упросил. И Васильев не отправился в Магадан. Он стал, как тебе известно, писателем. А потом еще, и вот этого ты, должно быть, не знаешь, помощником министра кинематографии. Правая рука. Министра. Кинематографии. И когда, Боря, — говорит Ефим, — в администраторской я увидел очень немолодого человека, я понял, что он ходил к министру через Васильева. Ходил. Все тогда проникали к министру через Васильева. Через Васильева и никак иначе. И я говорю: «Александр Сергеевич Васильев очень рекомендовал мне и редактору нашей студии кинохроники Борису Александровичу Кожину посмотреть фильм по рассказам Аксенова». Васильев давно в Пензе и давно никакой не помощник министра, но когда я увидел в администраторской старика, я понял, что надо говорить о Васильеве. И он встал, этот старик. Он сидел, и он встал. Он молодость свою вспомнил. Молодость! Он вспомнил, как ждал Васильева в министерской приемной».

Потрясающий номер? Ефим Гольцман!

Когда мы собирались у Ефима за столом в день его рождения, 25 сентября, я обычно читал стихи, которые написал для него накануне. Я все их давно забыл, но одну строчку помню: «Для меня день без Ефима все равно, что выстрел мимо». Ефим говорил: «Она у меня дома, в Израиле, на стенке висит, эта твоя строчка».

Они в 90-м уехали в Израиль. Гольцманы. Все. Но Фима часто бывал в Самаре. Последний раз в 2004-м. А в 2006-м я был у него в Израиле. А потом он позвонил и говорит: «Боря, я снял фильм об уничтожении театра Михоэлса. Он называется «Останки убиенного театра». Найди его в интернете. Посмотри». И я нашел. Этот фильм показывали в Москве. В театре Розовского. Очень просили приехать Ефима. Но он уже болел сильно и приехать не смог. Это был его последний фильм. Из тех, что он снял, когда жил в Израиле, а снял он там больше десяти картин. И многие показывали и по самарскому телевидению. А в Самаре он прожил четверть века и снял здесь просто огромное количество фильмов. Только о ВАЗе около двадцати. На ВАЗе его очень любили. Его любили рабочие, любило руководство. И он был награжден медалью «За трудовое отличие». На телевидении об этом не знали. И Ефим не знал. Его вызвали в обком, вручили медаль и сказали: «Это вам за работу на ВАЗе». Вазовцы и вручали.

94 года Ефиму Гольцману исполнилось бы в этом сентябре. Двух месяцев не дожил до дня рождения. А когда ему исполнилось 90 лет, я написал о нем очерк и отправил ему. Миша, сын Фимы, приезжал, забрал, сказал: «Прочту за столом».

Он 12 сентября был в Самаре, Миша. Я это хорошо помню — 12-го. Мы сидели в кафе на Ленинградской, и, кроме нас, в этом кафе не было никого — весь город был на открытии памятника Засекину. И теперь, когда я оказываюсь у памятника Засекину, основателю Самары, я всегда вспоминаю, что памятник установили в тот год, когда Ефиму Гольцману исполнилось 90 лет.

А за год до этого, когда Фиме исполнилось 89, на самарском радио была большая передача о нем. Лена Хегай (главный продюсер радиовещания ГТРК «Самара», — С.В.) хорошо знала Ефима, дружила с ним и говорит: «А давайте устроим встречу с Ефимом Гольцманом. Такой радиомост с ним». И устроила. О Ефиме говорила Лена, говорил я, еще несколько журналистов. А Фима говорил с нами из Израиля. Говорил, чуть не плача. И славил, и славил Самару и Волгу. Я Лене Хегай этого никогда не забуду.

А текст про Ефима у меня есть. Черновик того, что увез ему Миша. Хочешь и тебе прочту? Я назвал его «Волшебный стол, или У каждого свой Витебск»

«Волшебный стол, или У каждого свой Витебск»

«Посмотри, что мне прислали в подарок из Франции», — сказал Ефим и положил на стол огромный буклет «Марк Шагал». Я никогда не видел таких больших, таких роскошных буклетов. Медленно перелистываю. Медленно. Шагал завораживает. Живопись, графика, витражи, иллюстрации... Фантастические, иррациональные картины. Вот известное полотно «Над городом». Амма выходит из другой комнаты: «Боря, вам нравится Марк Шагал? Вы знаете, что он родился в Витебске?» — говорит она. Амма грассирует. У меня до сих пор стоит в ушах ее обворожительный голос.

«Фима, Аммочка, я потом приду и еще раз посмотрю буклет. Посмотрю Шагала», — говорю я и вскоре ухожу. Тогда ни Инны, ни Миши дома не было. Только Фимма, Амма и Шагал. Но я не пришел больше к Гольцманом в ту квартиру. Не посмотрел еще раз Шагала у них за столом. Оказалось, что я был тогда у Гольцманов в последний раз — они вскоре уехали в Израиль. И Фимма, и Амма. А когда через несколько лет в Москве я попал на выставку полотен Шагала, то вспомнил, как сидел за столом у Гольцманов и рассматривал огромный буклет с его картинами. Я выстоял очень большую очередь в Музее изобразительных искусств на Волхонке. Бродил по залам выставки, стоял у картины «Над городом», и все время звучал голос Аммы. Это ее ослепительное грассирование: «Боря, вам нравится Марк Шагал? Вы знаете, что он родился в Витебске?»

Но снова туда, в Самару. На улицу Николая Панова, в дом номер 6, в квартиру номер 12. В большую комнату. К столу.

25 сентября. День рождения Ефима. Стол накрыт. Здесь помолчу. От восторга. Амма, Ефим умели накрывать стол. Нет! Они любили это делать. Праздничный стол у Гольцманов — это произведение искусства. Это дитя любви. Все гости пришли с подарками, разумеется. И вот здесь — остановка.

Дело в том, что 25 сентября — конец квартала. Конец третьего квартала. А когда в магазинах можно было купить хоть что-нибудь стоящее? В конце квартала, конечно же! Вся страна ждала конца квартала. Особенно провинция. Мы, например, с Борей Свойским однажды подарили Ефиму на день рождения гитару. Он давно просил, и мы достали гитару. Это было не очень просто. Но конец квартала...

Или, скажем, день рождения Инны 24-го марта. Опять конец квартала. Конец первого квартала, магазины опять выбросят все, что могут — план, магазинам надо выполнить план, и у Инны на день рождения будут тоже очень хорошие подарки.

Когда день рождения Аммы? Докладываю: 2 октября. А у Миши? Тоже 2 октября. Во-первых, выгодно — два дня рождения в один день. Так для Гольцманов дешевле. А во-вторых, еще не все продали в магазинах из того, что продавали в конце третьего квартала.

Свойский говорил: «Нет, Ефим не только знает жизнь. Он умеет жить». И мы оба хохочем, потому что Гольцманы умеют все. Только вот экономить они не умеют. Особенно когда к ним приходят гости. Приходят в их дом. К столу. Приходят,чтобы потом долго помнить тот день, когда они были у Гольцманов.

Например, у меня есть жена. Она не любит ходить в гости. Она любит принимать гостей. А когда я ей говорил: «Галя нам завтра идти к Гольцманам. Ты не забыла?», она смотрела на меня, как на идиота. Разве можно забыть такое? Она бежала к Гольцманам впереди себя. А как же иначе? Это же к Гольцманам. К Гольцманам, где столько доброты, тепла, где тебя так ждут и так любят.

Ефим и Амма собирают гостей. Вот написал эту фразу и подумал: а ведь неплохое название для книги. Ефим и Амма собирают гостей. Для целой книги. Но и гости! Только перечислю. С кого бы начать? Все прекрасны. Каждый по-своему. Про Борю Свойского я уже упоминал. Борина жена Тамара, Шейферы, Семен и его жена Люся. Владлен Недолушко со своей женой Наташей Куликовой. Георгий Львович Ратнер, Яков Семенович Трубовской, Нина Николаевна Абрамова... Все еще живы, все еще молоды. Семен Шейфер может вскочит на этот волшебный стол и лихо станцевать на нём...

В декабре 2014 -го года Шейферу исполнится 90 лет. Доктор юридических наук Семен Абрамович Шейфер торжественно отметит эту дату в нашем университете, где все еще работает. А я вспоминаю, его танцующим у Гольцманов на столе.

Доктор педагогических наук Яков Семенович Трубовской живет в Москве. Я часто смотрю его по телевидению, слушаю по радио. Он учит воспитывать детей. А тогда... Тогда он — Яша Трубовской. Никакой не доктор педагогических наук. Он в гостях у Гольцмана и танцует с Наташей Куликовой. Не на столе. На столе танцует Шейфер. А однажды... Нет, потом про однажды. Сначала про то, как мы все кричим: «Ефим, ну, давай еще раз послушаем!» И мы слушаем пленки, которые Ефим привез из Курска. Ранний Утесов, песни 20-х-30-х годов прошлого века, Галич... Записи прекрасные! Цены им нет. «Как на Деребасовской угол Решельевской в восемь часов вечера разнеслася весть: у старушки- бабушки, бабушки-старушки шестеро молодчиков отняли честь».

«Фима, давай Галича! Галича давай!», — кричат за столом. — «Вот эту — про истопника». И у нас за столом уже Галич: «И лечусь "Столичною" лично я,\\Чтобы мне с ума не стронуться: \\Истопник сказал, что "Столичная" \\Очень хороша от стронция!»

«Еще! Еще!» — хохочет стол. «Первача я взял ноль восемь, взял халвы, пива рижского и керченскую сельдь. И поехал я на Белые столбы на братана и на психов посмотреть».

«А теперь Парамонову! Парамонову! А потом обязательно — Высоцкого «Затопите мне баньку по- черному». Концерт по заявкам.

«Теперь давайте выпьем», — предлагает кто-то. — Мы же не можем за такое не выпить!» А выпить уже и нечего. Так было однажды. Закуски полно, но все бутылки на столе пусты. Но такого же не может быть, чтобы у Гольцмана нечего было выпить! Никто ничего не понимает. Чертовщина какая-то. Вдруг Амма мне говорит: «Боренька, пойдемте со мной в другую комнату». Я — ей: «Пойдемте, Аммочка, я посмотрю, что у вас под платьями».

Мы уходим. За столом — тишина, а у Аммы под платьями полно всякого вина. Самого дорогого, самого вкусного. Для гостей. Под платьями. В Аммином шкафу. Из гостей об этом не знает никто. Знаю только я — мне Амма как-то показала свою коллекцию вин. И рассказала, что уже не первый год Ефим после каждый зарплаты приносит бутылку вина, а Амма прячет бутылку в свой шкаф под платьями. Ура, пьем! Пьем за Утесова, за Галича, за Высоцкого... Они еще живы. И Утесов, и Галич, и Высоцкий...

Ефим и Амма собирают гостей. Вот об одном госте чуть подробнее. Зовут его Вольф Мессинг. Он неожиданно, можно сказать, загадочно, попал в дом Гольцманов. Вот как это произошло.

Мессинг приехал на гастроли в Куйбышев, а в это время Ефим готовил как режиссер большую телевизионную передачу про наш мединститут. Передача должна была пойти на весь Советский Союз — наш мединститут очень славился в то время. Что делает Ефим? Он решает пригласить Мессинга на эту передачу. Никакой уверенности, что Вольф Мессинг согласится принять участие в передаче, нет. Но почему не попытаться? Ефим приглашает Мессинга к себе домой, чтобы договориться с ним об участии в передаче, и Мессинг легко соглашается прийти в гости к Гольцманам.

В тот день Фима позвал в гости только Мессинга, а мне потом рассказал, как Вольф Мессинг очаровал его, Амму и Инну. Мессинг принял участие в передаче. Она была очень интересной, ее смотрела вся страна. Но я не об этом. Я о том, как вел себя за волшебным столом дома Гольцманов волшебник Вольф Мессинг. Уходить он не торопися. А от Гольцманов никто не торопился уходить. И Мессинг был у них долго. И вдруг сказал: «У вас, Ефим Лазаревич, какая-то тревога в семье. Что случилось?» А Ефим: «Да вот Инна поступает в институт. Волнуемся за нее». Мессинг говорит: «Можете не волноваться. Все будет в порядке. Я точно знаю. Пожалуйста, не тревожьтесь». А перед уходом выкинул еще одни номер. «Сколько, — говорит, — здесь сижу, а никто меня не попросил ни о чем. У вас найдется колода карт?»

А Ефим заядлый преферансист. В доме всегда есть карты. И не одна колода. «Пусть Инночка, — сказал Мессинг, — возьмет карточную колоду, пойдет в другую комнату, выберет там любую карту, а потом колоду отдаст мне». Инна вернулась, Мессинг взял у нее карты, разбросал их по столу мастью вверх и говорит: «Инночка, вот карта, которую ты выбрала. Король червей». Инна: «Верно». Мессинг улыбнулся и — Ефиму с Аммой: «У вас очень воспитанная дочь. Она выбрала крестовую десятку. Так ведь, Инночка? Когда я назвал короля червей, ты решила меня не подводить и слукавила. А я нарочно назвал другую карту. Ты очень добрый человек. Спасибо тебе».

Мессинг оказался прав. Инна легко поступила в шаш пединститут на французское отделение иняза. Училась очень хорошо. Свободно говорила по-французски. Однажды во время летних каникул в Сочи на пляже познакомилась с медсестрой из Парижа. Ее звали Мадлен. Стали дружить. Встречаться. В Москве — Мадлен не могла приехать в закрытый город Куйбышев. И это Мадлен подарила Ефиму тот роскошный буклет «Марк Шагал». Марк Шагал, который через всю свою жизнь пронес любовь к Витебску, откуда он родом. А Гольцман — из Курска. И это его Витебск. О часто ездил туда из Куйбышева. Тогда — из Куйбышева. Там жили его отец и мать, братья, сестра. И однажды этот волшебный стол на улице Николая Панова собрал их всех. Пришел и Яков Моисеевич, брат Фиминого отца, с женой и дочерью. Было это, если мне не изменяет память, в день рождения Инны. Главными за столом в тот весенний день были мать и отец Ефима, и в глазах их, в улыбках светилось: как хорошо их старшему сыну, Амме, их детям, здесь, на Волге; в новом доме, среди друзей.

А потом... Потом Инна выйдет замуж. Ее муж, Боря, тоже из Курска. Но вместе со своими двумя детьми, сыновьями Максимом и Ильей, они тоже станут жить в Куйбышеве. А Миша окончит политехнический институт. И у него появится своя семья. А потом настанут другие времена. Наш город вернет себе свое прежнее имя — Самара. В Курске умрут мать и отец Ефима, а его братья и сестра со своими семьями уедут в Израиль. А вслед за ними покинут Самару и Ефим, и Амма, и их дети со своими семьями.

Гольцманы уедут в Израиль. До конца 20 века останется ровно 10 лет.

Сентябрь 2014-го. Ефиму 90 лет. Все время жду Ефима в Самаре. Вот уже 10 лет жду. А раньше он каждый год приезжал. Снимал квартиру, останавливался у друзей... А той квартиры на улице Николая Панова, того волшебного стола давно уже нет.

В 2006 году я приезжал к Гольцманам в Израиль. Как меня встречали Гольцманы забыть невозможно. Амма, Миша со своей очаровательной женой, Инна, Максим, Илюша... Остановимся. Не могу без слез счастья вспоминать декабрь 2006-го года и Реховот, куда в дом Инны и Бори съехались тогда все Гольцманы. И младшие, и старшие. Из других городов Израиля приехали со своими семьями братья Ефима, сестра. Было это 15 декабря 2006 года. Инна ликовала. Это в ее доме такой праздник! Это она всех собрала! А Ефим и Амма тихо сказали мне: «Если бы сюда Борю Свойского...»

Боря очень хотел побывать у Гольцманов в Израиле. Не побывал. Ушел из жизни в 2001-м году.

Курск, Самара, Волга и Стена плача. Сентябрь 2014-го. Ефиму 90 лет, и он обязательно прочтет то, что я написал. А Амма не прочтет. И Инна не прочтет. Ее младший сын Илюша тоже не прочтет. Потому что их уже нет.

Строки Василия Андреевича Жуковского: «О милых спутниках, которые наш свет \\Своим сопутствием для нас животворили, \\Не говори с тоской:их нет; \\Но с благодарностию: были».

Часто вспоминаю это стихотворение. В последнее время все чаще, и чаще».

Записала «Свежая газета», 29.08.2019

Футбол в Самаре

Скажу честно, я сам не знаю, во что выльется мой сегодняшний рассказ о футболе в Самаре... Поступим так, как учил Достоевский. Работал над романом «Подросток», и в одном из частных писем мы у него читаем: «Начну писать, авось разовьется под пером». Не знал, не знал, чем закончить своего «Подростка». Впервые в своей творческой практике. Всегда точно знал, как будут развиваться события, а тут не знал...

Начну и я. Авось разовьется под пером.

Для меня футбол в Самаре — это стадион «Локомотив». Это очень давно. Это лето 1946 года. Стадион «Локомотив», хотя, как я узнал много позже, первое футбольное поле было, вы сейчас очень удивитесь, первое футбольное поле было на том месте, где стоит Дом промышленности. На Куйбышевской улице. Там, там когда-то начался футбол в Самаре. Ну а для меня, только что окончившего первый класс, он начался на «Локомотиве».

1946 год. Все другое. Совсем другой стадион «Локомотив». Деревянный забор очень высокий, конная милиция на футбольном матче, и толпы людей. Толпы людей идут на стадион «Локомотив» смотреть команду «Крылья Советов». В 46-м году ей всего 4 года. Она родилась в 42-м. Сейчас ей больше шестидесяти. А вот тогда... тогда для нее, можно сказать, все только начиналось.

Первый матч, который я увидел: «Крылья Советов» — ВВС.

ВВС — это военно-воздушные силы. Команда ВВС — это московская команда Василия Сталина. Сына Иосифа Виссарионовича Сталина.

Он мелькнул, мелькнул перед вами недавно на экране в «Московской саге». Ну, вы помните, кто его играл? Тот, кто играл Сергея Есенина. Сергей Безруков. Вот в 46-м году команда Василия Сталина, команда ВВС, явилась в наш город на матч. Билеты безумно дороги. Безумно! 8-10 рублей. Откуда у меня такие деньги? Нет их. Но зато у меня есть старшая сестра Алька, которая любит футбол. Вот она меня и притащила на этот матч. С тех пор я стал ходить на футбол постоянно. До сих пор хожу и часто о нем рассказываю. Так, как я его знаю. Так, как я его помню. Другие вспомнят что-то другое. Расскажут не так. Могут обвинить меня в том, что я что-то перепутал. И может оказаться, что я действительно перепутал, но... Но это неважно. Почему? А потому что, рассказывая о футболе, я рассказываю о Самаре. Я всегда рассказываю о ней. Всегда рассказываю о времени, всегда рассказываю о людях того времени. И мне важно... мне важнее всего, чтобы вы почувствовали время, о котором я говорю. Увидели тех людей, увидели тот город, те улицы, то небо, то солнце, ту Волгу. Другую и ту же самую. Вот в этом вся хитрость.

Болельщики шли в основном по одной улице. Эта улица носит имя Льва Толстого. Когда-то она называлась Москательной. И когда-то на углу Москательной и Шихобаловской (теперь это улица Ленинская), в 1906 году, нет, еще раньше — до 1906 года — построили Пушкинский дом. Бюст Пушкина поместили на красивом балконе. Потом этот Пушкинский дом был переименован в клуб имени Революции 1905 года. Там всегда собирались, на крыльце этого дома, всегда собирались те, кто продавал билеты дороже, чем они стоили в кассе. Барыги.

Десять рублей и так очень дорого. Это самый дорогой билет. Барыги продавали его по тридцать. И невозможно было купить эти билеты в кассе: ну как же — приехало московское «Динамо», потом приедет ЦДК, приедет «Спартак». Великие футболисты приедут. Соловьев, Хомич, Бобров, Гринин… И наши «Крылья» будут с ними играть. В кассе купить билеты невозможно. У барыг дорого, страшно дорого. Мы, мальчишки, к этому крыльцу даже не подходили. Это было не для нас. Какие тридцать рублей? У нас никогда за душой и рубля-то не было.

Билетов нет, но мы в трусах, босиком спокойно идем на футбол вместе со всей толпой и всегда, всегда на него попадаем. Каким образом? Просто, очень просто. Море мальчишек нашего города на матч свободно проходили, и я один из них. Договариваемся с кем-нибудь из взрослых с билетами: «Дядя, проведете?» Он говорит: «Проведу». Мы встаем впереди него, он идет, у него в руках билет, он протягивает билет, а договорившийся с ним мальчишка мчится мимо контролера. Куда? На стадион. Один, второй, третий... Тучи мальчишек... Контролер за нами не бежит, иначе побегут и взрослые безбилетники. Так мы оказываемся на стадионе. Сидеть мы нигде не будем. Мы будем стоять, но мы на футболе. Мы на футболе!

Пройдет время. Я уже взрослым приду на футбол, и какой-то мальчишка подойдет и попросит: «Дядя, проведи!» Ну, как, скажите, не провести? Тебя же проводили. Обязательно проведу.

Сейчас на «Металлург» так просто пройти невозможно. Там ОМОН, ОМОН вооружен... А как хорошо было: «Дядя, проведи!» И дядя обязательно проведет. Не тот, так другой. Их много, с билетами. И тех, кто без билетов, тоже много. И даже больше, чем первых...

Так мы смотрели и смотрели вот эти вот матчи. Так я впервые увидел Яшина.

Вы все хорошо знаете, что был великий вратарь Яшин. Лев Яшин, Герой Социалистического Труда. Во времена, о которых я рассказываю, никакого великого Яшина не было. Приехала сюда однажды команда московского «Динамо», за день до основного матча играли дублирующие составы, и на поле появился вратарь. В черном свитере, с розовым воротничком от рубашки. И болельщики стали друг у друга спрашивать: «А это кто?» И один сказал: «В программке написано: какой-то Яшин». Так в Самаре впервые увидели Яшина. Таким люди моего возраста его помнят. Совсем невеликим, начинающим вратарем, который встал в ворота динамовских дублеров на нашем стадионе «Локомотив».

Яшин играет на самарском стадионе «Локомотив», а в это время в Самаре строят еще один стадион. На Льва Толстого. И строят его пленные немцы. Только что кончилась война. Пленные немцы строят у нас стадион «Динамо». И не только его. А также «офицерский» дом на углу Арцыбушевской и Красноармейской. Большой «офицерский» дом. Строили они и на Красной Глинке много.

Так получилось, что оба эти самарских стадиона — и «Локомотив», и «Динамо» — построены на кладбищах. Оба стадиона построены при церквах. «Локомотив» находится у церкви Петра и Павла, а стадион «Динамо» — у Покровского кафедрального собора. Строить стадионы на кладбище — богохульство. Богохульство, конечно. Но так получилось. Что делать? Со временем спорить бессмысленно. Кладбища. Бывшие кладбища. И много людей там похоронено. И знаменитых самарских людей. И вот на одном из них строят стадион «Динамо». На месте, где было кладбище, а потом — парк детский. Однажды туда, в этот парк, привезли слона. И все мальчишки и девчонки Самары тащили матерей, отцов, бабушек, дедушек смотреть слона. В 45-м, после войны, летом в центре города появился слон, а в 46-м пленные немцы начали строить стадион «Динамо». Мы бегали смотреть на немцев. На стройку они приходили под охраной, и в руках у охраны были автоматы и плетки — все, как полагается. А после работы немцы шли в казармы. Они шли туда, где их содержали. Свободно. Никуда не убегая. Они шли по городу, шли себе и шли... У них было свободное время, и они ходили по дворам, и, как могли, помогая себе жестами, просили какой-нибудь работы. Починить стулья — были среди них столяры и плотники, привести в порядок сарай... Без охраны они приходили и иногда шепотом, иногда громко, для того чтобы их ни в чем не упрекали, говорили: «Гитлер капут, Гитлер, капут». Со слезами на глазах, с растерянной улыбкой...

У них в руках, у этих немцев, были губные гармошки. Они играли на этих губных гармошках, а мальчишки у них всегда эти гармошки просили: «Дайте и мы поиграем». Немцы давали. И губная гармошка ходила по всему двору, и все играли, а хозяин чинил сарай в это время. Возвращали ему эту его гармошку. Возвращали. И какая-нибудь старушка выносила ему тарелку супа... Наутро немцы снова появлялись в городе, уже под охраной строили стадион «Динамо». Построили, и мы стали бегать туда на футбол.

Головкин, Зайцев, Мурзин, Смыслов, Ворошилов, Гулевский, потом появится Хусаинов... Какие имена для нашего футбола! И мы, мальчишки, ходим смотреть. Ходим и ходим смотреть матчи, в которых все эти футболисты участвуют. А после все мальчишки ждут, когда футболисты примут душ и пойдут домой. Все около ворот стадиона. Ждут. Зачем? А чтобы взять у футболистов их чемоданчики со спортивной формой, идти рядом и потом во дворах рассказывать: «Я нес Новикову чемодан! Я — Зайцеву! Я — Мурзину! Я — Головкину! До дома, до дома!» Ну что вы — такая гордость! И такие слезы для совсем маленьких, которым чемоданчик футболиста не достался.

Трусы. Вот такая маленькая главка в рассказе о футболе в Самаре сороковых годов. Трусы.

Мест у нас не было. Мы же все без билета, и поэтому между рядами. Нам наступают на ноги такие же безбилетные люди, мы кому-то наступаем на ноги. И вот один из футбольных матчей. Стою, как всегда, между рядами. Голый стою, в одних трусах. Видно плохо, но это не имеет значения — всем видно плохо, все встают на цыпочки. Рядом со мной парень какой-то, взрослый уже. Болеет вместе со всеми. Вместе со всеми кричит и вдруг мальчишке, что, как я, стоит рядом с ним, говорит, не отрывая глаз от футбольного поля: «Ты мне все ноги отдавил. Все, понимаешь? Отдавил! Напрочь! Встань вон рядом с Кожиным».

Я опешил. Откуда он знает, что я — Кожин? Откуда? Вот так вот в недоумении на себя смотрю и вижу, что на трусах, на черных детских трусах из сатина белыми нитками вышито «Кожин». Это осталось от детского сада. Когда я ходил в детский сад, мама, чтобы трусы не потерялись, вышила белыми нитками огромные буквы. Я двумя руками закрыл эту вышивку и так и стоял сам не свой до конца матча. Сам не свой! И до дома шел, рук с надписи не убирая. Пришел и устроил скандал: «Больше, — кричал маме, — я эти трусы никогда не надену! Возьми их! Они мне не нужны!» — «Ну, что особенного, — пыталась остудить меня мама, — трусы как трусы. И впору еще. Ну не выкидывать же».

Но для меня надеть их было уже невозможно. Для меня — второклассника! Детсадовские трусы! Впрочем, нет — не детсадовские. Детсад тогда не детсадом назывался. Детсад тогда назывался очаг. «Ваш — в очаге?» — «Наш — в очаге». — «А мы все не можем своего устроить в очаг».

«В каком очаге у вас девочка?» — «Моя? В таком-то». — «А наша только пойдет в очаг. Вот в такой». Очаг. А потом уже — детский сад.

Так вот, от очага и остались эти трусы. Я уже в школе учусь, уже давно во второй класс перешел — трусы выбрасывать нельзя. Они еще хороши, я в них на футболе, и вот такая конфузия.

К нам приехала моя тетя. Из Орска. И все удивлялась, куда это мы все бежим? Какой футбол? Что там интересного? А у меня как раз два билета. Редкость необыкновенная. Самые дешевые, по два рубля, но есть. И я ей говорю: «Хотите пойти?» Она говорит: «С удовольствием». И вот она впервые пришла на футбол.

За два рубля хорошо не сядешь. Это очень плохие билеты. Ничего не видно — места за два рубля всегда за воротами. Тетя говорит: «Ничего, постоим». Стоим. Нас, конечно, толкают. На нас кричат — мы мешаем смотреть. Стоим, ничего. Стоим, и она спрашивает меня тихо: «Скажи мне, пожалуйста, «Крылья Советов» как одеты? Кто из них — «Крылья Советов»? Я говорю: «В сиреневом. «Крылья Советов» — в сиреневом. А те, другие — в белом». — «Понятно», говорит тетя. В это время все кричат: «Гуля! Гуля!» Александр Гулевский, знаменитый футболист, несколько лет назад умер. Все кричат: «Гуля! Гуля, давай!» Тетя говорит: «Кто Гуля? Кто?» Я говорю: «Девятый номер». И она начинает тоже кричать:

«Гуля! Гуля!» Впервые на стадионе. Красивая, статная: «Гуля, давай!» А потом вдруг тихонечко, обращаясь к футболистам: «Ребята, ну забейте, пожалуйста, гол! Ну, забейте! Ну, я вас очень прошу, очень...». Просит, и даже слезы на глазах у нее выступили. Я ей говорю: «Тетя, не надо, люди кругом». Она: «Ну пусть они забьют...» И наши забивают! Стадион ликует. А рядом с нами стоят такие же специалисты, как я, и минут через десять после того, как все отликовали, один из мальчишек дергает тетку мою и говорит: «Тетя, тетя, еще попросите! Ну, пожалуйста, еще попросите. Пусть они еще один гол забьют!» Хохотала она необыкновенно. Футбол в Самаре!

Телевидения нет, а радио есть. Телевидения нет — до 58-го года, когда оно у нас появилось, еще так далеко. Но радио есть. И репортажи футбольные тоже есть. Вадим Синявский. Легендарная фигура, Вадим Синявский ведет эти репортажи. Потом его ученик появится у микрофона, Николай Озеров, и тоже станет легендой, но пока — Вадим Синявский. Остроумец потрясающий, потрясающий комментатор. Когда шел футбол в Москве, в Тбилиси, в Киеве — не имеет значения где — и вел репортажи Вадим Синявский, поверьте мне, поверьте, страна замирала. Замирала — все слушали Вадима Синявского. Даже те, которые в футболе ничего не понимали. Завораживал голос, завораживало мастерство, с которым он вел рассказ о матче. Слушали в домах. Слушали на улицах. На улицах как? А репродукторы были везде. На столбах, на высоких заборах — везде репродукторы. Такие черные колокольчики. И оттуда неслось, неслось вот это знаменитое, только ему, Вадиму Синявскому, присущее восхищение футболом. Его потрясающие остроты неслись...

И вдруг Синявский приезжает в Самару. Приезжает сюда. Зачем? Команда «Крылья Советов» играет с командой ЦДК — Центрального дома Красной Армии. Потом он будет менять свое название, этот клуб. В нынешнем нашем чемпионате занял первое место. Сегодня его тренирует Валерий Газзаев... Но мы — туда, туда, в то время, сороковые, в начало пятидесятых...

Несколько острот Вадима Синявского. «Крылья Советов» играют в Москве с московским Динамо». Ну, конечно, весь город слушает, как там дела. Слушает СИНЯВСКОГО.

«Соловьев бьет по воротам. Промахнулся. Забыли сообщить, что это не Жигулевские ворота», — говорит Синявский, и вся Самара в восторге.

Лысый игрок Ленинградского «Зенита», фамилия его, кажется, Симагин, совершенно лысый, и Синявский спокойно говорит: «И в это время Симагин своей блестящей головой блестяще выбивает мяч из штрафной!» Блестящей головой блестяще выбивает... Синявский!

Не всегда были роскошные кабины для комментаторов, как сейчас. Не всегда. Первые свои репортажи Синявский вел с дерева. Просто взбирался на дерево возле стадиона и работал. Начинал он свои репортажи всегда одинаково. Например: «Москва. Мы с вами на стадионе «Динамо», — начинал Синявский. — Мы с вами на матче ЦДК — «Спартак». Мы с вами сегодня посмотрим один из самых интересных матчей...» И вот однажды он начинает таким вот образом свой репортаж, а потом вдруг все прерывается. Минута, другая — тишина. Все крутят ручки приемников — тишина. Наконец появляется голос Синявского: «Мы с вами упали с дерева». И репортаж продолжается. Вадим Синявский!

Команда «Крылья Советов» — удивительная команда. Говорю вам это совсем не потому, что это наша команда, из нашего города. «Крылья» были известны всей стране. А в чем дело? Что здесь за тайна, за хитрость такая? Хитрость состояла в том, что игроков, воспитанных этой командой, потом разбирали московские команды — «Спартак», «Динамо», «Торпедо». И болельщики всей страны говорили: «Опять из «Крыльев» забрали, опять обобрали команду». И очень жалели «Крылья Советов». Жалели и любили болельщики всей страны. Всей!

Однажды, а был уже 1952 год, я попал в Тбилиси. Была такая тогда туристическая поездка «По сталинским местам Закавказья». Сталин еще жив, Тбилиси, мы едем по Тбилиси и знаем про этот город только две вещи — здесь есть проспект Руставели и здесь есть тбилисское «Динамо». Не знаем только, где он, этот проспект. Стоит милиционер, мы — к нему: «Проспект Руставели где?» Он: «Слушай, дорогой, какой еще проспект Руставели? У нас один проспект Руставели!» — «Ну и где он?» — «Мы стоим на проспекте Руставели, больше других нет. Откуда вы такие приехали?» Говорю: «Из Куйбышева». Он долго на нас смотрит и говорит: «А-а-а-а, «Крылья Советов». Вот был чем известен город, понимаете? «Крылья Советов»!

Минск. Приехал я туда уже взрослым человеком. 1971 год... Пошел на стадион. Не смотреть матч — матча не было. Послушать болельщиков. Болельщики на стадионе собираются даже тогда, когда матча там нет. Разговаривают. Прикидывают, что будет с их командой, как следующие игры пройдут. Время у меня есть. Центр города. Иду проспектом Ленина (проспект Ленина был в каждом городе), иду и прихожу на стадион. Стадион в Минске огромный. Болельщики на скамеечках. Сел с краю. Слушаю, вдруг они говорят: «Чувствуется, вы не из Минска?» Я говорю: «Нет». — «А откуда?» — «Из Куйбышева». — «Как там «Крылья? Как?»

Бросили все. Все свои разговоры о минском «Динамо» — «Крылья», что с «Крыльями?» Вот как любили наши «Крылья» — кузницу кадров для российского футбола.

Москва. Стадион «Лужники». Московский «Спартак» играет с московским «Торпедо». Прихожу, сажусь согласно билету и обнаруживаю, что оказался среди спартаковских болельщиков, фанатов — они тогда только-только появились. «Спартак» забивает гол, я спокоен. «Почему вы не болеете за «Спартак»?» — возмущаются соседи. «А почему, — говорю, — я должен за него болеть?» — «Вы болеете за «Торпедо»?» — «Нет», — говорю. «А за кого вы болеете?» — «Я болею за команду «Крылья Советов». Я пришел сюда, потому что сегодня играют наши. Наш Бреднев — в команде «Торпедо», наш Хусаинов — в команде «Спартак», наш Осянин...

«А ведь правда, — сказали они. — Он куда ни приедет — всюду Самара играет. Как там дела у «Крыльев?»

Любили команду в стране, любили. Понимали, что происходит. Как обирают ее...

Хусаинов. Галимзян Хусаинов. Легенда нашего футбола. Татарский парень из огромной семьи. Много братьев, много сестер. Игрок потрясающий. Необыкновенного таланта, необыкновенной одаренности, одаренный широко...

Я работал в школе на Безымянке. Со мной работал преподаватель физкультуры, у которого Хусаинов учился. Так вот, он говорит, что начинал тренировать Хусаинова и как хоккеиста. И долго решался вопрос, то ли ему в хоккей играть, то ли ему играть в футбол. Хорош он был и там, и там. Выбрал футбол. Играет за «Крылья Советов», играет блестяще. И вдруг его забирают в «Спартак». Забирают в «Спартак», забирают в Москву, а он не хочет уезжать из Самары. Он не хочет уезжать с Волги. Ему хорошо в родной команде, но требуют, чтобы уехал. Чтобы играл за «Спартак». «Спартак» — это рядом со сборной. Хусаинов нужен там, и его заставляют уехать. «Комсомольская правда» пишет: «Так не поступают комсомольцы». — «Как можно, — пишет молодежная газета, — оставить свою команду! Ради денег больших, ради столичной жизни. Комсомольцы так не поступают».

Это только на руку Хусаинову. Он моментально возвращается в «Крылья». Возвращается в Самару. «Известия» одергивают газету «Комсомольская правда». «Молодежная газета не понимает, что пишет. Это что за местнические настроения! Надо думать о сборной, надо думать о будущем советского футбола. Комсомолец Хусаинов поступил правильно, когда приехал в Москву».

Хусаинова снова тащат в «Спартак». Он уезжает из Самары. Уезжает со слезами на глазах. Уезжает, но дает себе зарок не играть против команды «Крылья Советов». И где бы ни играл «Спартак» с «Крыльями», Хусаинов на поле не выходит. Сидит на скамейке запасных. И все на стадионе его видят, и видят, что против своих он не играет.

Я видел, как не играл Хусаинов против «Крыльев» в Москве. Сидел за воротами и не играл. Приехал вместе со «Спартаком» Хусаинов и в Самару. Сел на скамейке запасных, и вдруг стадион кричит: «Играй, Гиля, Гиля, играй. Мы тебя прощаем». Хусаинов выходит на поле. Несколько лет не играл против «Крыльев». И выходит. А у меня за спиной сидит болельщик из остроумных. Обязательно на матче таких несколько. Всегда. Ради них одних стоит на матчи ходить, ради того, чтобы вот этих вот умниц послушать.

И вот один такой у меня за спиной, а в это время в «Cпapтаке», кроме Хусаинова, играет еще один наш игрок — Осянин. И остроумец кричит. Чтобы показать, что в «Спартаке» нет хороших игроков, кроме наших двух, Хусаинова и Осянина, он кричит: «Коля, Коля (так зовут Осянина), взял мяч — найди Хусаинова. Коля, взял мяч — найди Хусаинова». А Хусаинов в это время падает ничком с разбега. Начинает подниматься, а тот, что у меня за спиной, кричит: «Ешь родную землю, ирод!» Хусаинов слышит и, поднявшись, поворачивается на крик и начинает аплодировать ему, этому болельщику, а весь стадион начинает аплодировать Хусаинову. Весь.

А потом... потом мне рассказывали, что видят Хусаинова на Казанском вокзале. Часто видят — он приходит за несколько минут до отхода поезда «Жигули», что следует из Москвы в Самару. Сначала думали, что Хусаинов что-то отправляет родным. Продукты или еще что-то. А потом узнали — нет, не за этим он приходит. Он ждет, когда поезд тронется, и просто смотрит ему вслед. Стоит и долго смотрит, как поезд уходит в родной город.

Разве я вам рассказываю о футболе?..

В строительном институте преподавал английский язык долгие годы Сократ Макарович Мещеряков. Прекрасный преподаватель английского языка, прекрасный. Но когда я с ним познакомился ближе, когда мы с ним подружились, я узнал, что языком он занимается действительно очень серьезно, но только в свободное от футбола время. Футбол Мещеряков любил бесконечно. И был, может быть, самым ярым болельщиком команды «Крылья Советов», знал историю ее, собирал все газетные и журнальные публикации. Возглавил на общественных началах областную футбольную федерацию.

«Крылья» Мещеряков любил пламенно, и «Крылья» его очень любили. И тренеры, и футболисты. Потом он уехал в Москву, и весь огромный архив увез туда, и там на общественных началах возглавил федерацию футбола. Российскую. И все в Москве стали знать этого человека, Сократа Макаровича Мещерякова. А он и там времени зря не терял. Издал впервые в нашей стране словарь. И написал его, и издал. Англо-русский и русско-английский словарь футбольных терминов. С переводом и толкованием слов. Вот таким удивительным человеком был Сократ Макарович Мещеряков. Человеком удивительным и болельщиком.

Болельщиков у футбола миллионы. А стать болельщиком не просто, а очень просто. Достаточно посмотреть стоящую игру. Я вам рассказываю о том, как сам стал болельщиком. О том, как заразилась футболом моя тетя. Расскажу еще одну историю о первой футбольной любви.

До того как пойти работать на кинохронику, я работал на киностудии Министерства энергетики и электрификации. На Самарской площади эта студия находилась, и там была монтажница Оля Стукун. И вот она как-то мне говорит: «Слушай, ты ходишь на футбол. Ты знаешь такого Александра Соколова?» Кто ж не знает Александра Соколова? Кто ж не знает — знаменитый вратарь команды «Крылья Советов». «Разумеется, знаю, — говорю я ей. — А что?» — «Да вот, — говорит мне Оля, — замучил, твердит без конца: Выходи за меня!» — «А ты что? А я не хочу».

А дело было в 65-м году. И к нам приезжает «Зенит». С «Крыльями» играть. Билетов, разумеется, не достать. И я Оле этой Стукун говорю: «Пожалуйста, попроси Соколова, пусть достанет билеты». Она: «С удовольствием». И приносит два. «Вот, — говорит, — осчастливишь еще кого-нибудь». «Слушай, — говорю я ей, — Оля, а почему бы тебе не пойти на футбол?» — «Да, что, — говорит, — в этом вашем футболе хорошего? Не стану я два часа жизни терять на такую ерунду. Не пойду! Или пойти?..» И пошла. И мы с ней приходим на стадион. Она впервые в жизни на футболе. Садимся — ей Соколов великолепные билеты достал. Сидим, начинается матч, и она мне говорит: «Нет, как все-таки здесь ужасно! Все грызут семечки, кричат. И потом: почему они (это она про болельщиков) с игроками все время на «ты». «Ты, давай, давай!» Клички какие-то всем игрокам понадавали. Требуют: «Судью на мыло! Ну никакой культуры» — «Слушай, — говорю я ей. — Успокойся. Тебя сейчас как психбольную заберут. Все ведут себя правильно. Как и надо себя вести на футболе. Так принято, понимаешь?» — «Нет, — говорит она, — зря я сюда пришла». А игра становится все острее и острее. Смотрю — наша Оля Стукун понемногу втягивается. И тут «Крылышки» забивают гол. И ужас что творится на стадионе. Все орут: «Молодцы!», вскакивают с мест, обнимаются. И вдруг я чувствую, что Оля у меня на коленях и обнимает меня, и целует, и кричит: «Ты молодец!» «Почему, — говорю я ей, — на «ты»? Разве так ведут себя культурные люди?» Но она уже совсем другая. Она уже болельщица. Настоящая болельщица — одного матча хватило!

«Пойдешь еще?» — спрашиваю ее. «Обязательно!» — говорит. Вот что такое футбол. Футбол середины прошлого века.

Рассказывать о футболе можно бесконечно и бесконечно сожалеть по поводу того, что происходит с ним сегодня. Сожалеть, что в команде «Крылья Советов» был в последнее время только один самарский игрок — Александр Анюков, да и тот ушел. Что команду вообще покинули этим летом 11 человек. Ровно столько, сколько в игру выходят на поле. Можно, конечно, об этом жалеть, но таково время. А на время писать жалобы бессмысленно.

Игроков не растят, их покупают. Одних покупают, других продают, сдают в аренду... Но я думаю, что Россия — это саморегулирующийся организм. И Самара, как часть России, — это саморегулирующийся организм. Пройдет время, поднимется Россия, поднимется Самара. Да и «Крылья» поднимутся, и «Крылья» тоже взлетят. А куда они денутся? И страна, и город, и команда будут другими. Будут лучше. Потому что и страна, и Самара, и ее команда видели всякое, всякое переживали и подымались... Вот только не все это увидят... К сожаленью, не все.

Им уже много лет, ветеранам команды «Крылья Советов». Много. Но они приходят на футбол. А многие прийти не могут — болят ноги, возможности прийти нет. Назову этих людей. Геннадий Сарычев, тот же Александр Соколов. Удивительная фигура, человек культуры высокой, художник в душе, простой чапаевский мальчишка в прошлом. Назову обязательно Евгения Гецко, который буквально неделю назад ушел с поста председателя Совета ветеранов команды «Крылья Советов». А какие тренеры были у нашей команды! Абрамов, Карпов... А первым вратарем команды знаете, кто был? Алексей Россовский, долгие годы впоследствии — председатель Куйбышевского горисполкома. На собрания ветеранские приходит всегда. Но совсем не как председатель горисполкома и Почетный гражданин города. Приходит просто как первый вратарь команды «Крылья Советов».

Аряпов, Агуреев... Все фигуры. Многие ушли уже, многих нет. Нет Альфреда Федорова, Гулевского нет, Казакова... О Казакове скажу особо.

Яшин. Огромного таланта вратарь. Огромного. Ноги боле?ли. Очень болели ноги. Пришлось из футбола уйти. Ему подарили автомобиль, провожая из команды, провели международный матч. С московским «Динамо» играть в этом матче приехали выдающиеся игроки мира. Яшин стоял на воротах. Тайм. Один тайм. Два уже стоять не мог. Ушел из футбола, но лучше не становилось. Становилось все хуже и хуже. Ногу отняли. За несколько лет до смерти у него отняли ногу, но он продолжал болеть. Передвигался еле-еле. Слег. За два дня до смерти ему дали звание Героя Социалистического Труда. За два дня до смерти. И орден привезли прямо домой. Орден. Выдающемуся вратарю. Домой. Через два дня его не стало. Похоронен на Ваганьковском кладбище, и сегодня, когда заманивают приезжих в Москве на экскурсии, говорят: «Экскурсия на Ваганьковское кладбище, где похоронены многие известные люди. Поэты, художники, артисты. Похоронены Сергей Есенин, Андрей Миронов, Лев Яшин».

Так вот, Лев Яшин в одном из интервью, когда его спроси?ли, кого из нападающих (а он стоял на воротах против выдающихся нападающих) он боялся больше всего, сказал: «Не боялся никого, кроме одного — Бориса Казакова из команды «Крылья Советов». Он в состоянии был забить мне столько голов, сколько хотел».

Я, когда прочел, удивился. Но потом Яшин еще раз повторил в одном из интервью: «Не боялся никого, кроме Бориса Казакова».

Он трагически погиб, Борис Казаков. Машина провалилась под лед. Там было несколько человек, в том числе и знаменитый наш нападающий. Наш, самарский... Они все были тогда нашими, были самарцами — игроки команды «Крылья Советов».

Борис Кожин Записала «Волжская коммуна», 15 и 16 декабря 2005 г.

Нужны такие Гоголи, чтобы нас не трогали

«Я только не имею права касаться власти, религии, политики, нравственности, должностных лиц, благонадежных корпораций, Оперного театра, равно как и других театров, а также всех лиц, имеющих к чему-либо отношение, — обо всем же остальном я могу писать совершенно свободно под надзором двух-трех цензоров», — иронизировал устами Фигаро Бомарше. Советские кинематографисты французского драматурга хорошо понимали. Рассказывает кинодокументалист Борис Кожин.

Борис Кожин и кинооператор Владимир Федотов на съемках. Куйбышевская область, 1970-е годы.

Застава Ильичева

Создание каждого фильма — это несколько периодов, если кто не знает. Подготовительный, съемочный, монтажно-тонировочный. И есть еще один,четвертый. Самый, в советское время, по-моему, главный. Так называемый, сдаточный.

«Снять хороший фильм, — говорили тогда кинематографисты, — не сложно. — Ты попробуй сдай его. Вот где нужно огромное мастерство».

Дело в том, что советская власть внимательно, да что там — очень внимательно следила за тем, что выходит на экран, какие появляются картины, книги, какая звучит музыка. Не отходят ли авторы от принципов марксизма-ленинизма. Сталин глаз не спускал! Сталин, Жданов, Суслов... Для многих эта забота оборачивалась трагедией.

1952-й год. XIX-й съезд Коммунистической партии. Последний съезд, на котором присутствовал Иосиф Виссарионович. Отчетный доклад читает Георгий Максимилианович Маленков и в числе прочего говорит: «Нам нужны свои, советские Гоголи и Щедрины». Моментально появляется частушка:

«Мы — за смех! Но нам нужны
Подобрее Щедрины и такие Гоголи,
Чтобы нас не трогали».

Демагогия. Вот что раздражало. Цензура, она ведь существовала всегда. Разве в царской России цензуры не было? Но не надо было говорить, что советское государство — государство нового типа. Что у нас свобода слова.

Демагогия, страшная демагогия пропитывала всю нашу жизнь. И расцветает, мне кажется, уже и в новом нашем государстве. Вот ведь в чем вся история.

Никита Сергеевич Хрущев. Тоже очень любил работников искусства. Очень. За встречами Хрущева с творческой интеллигенцией следила вся страна. От нашего города на эти встречи ездил, помнится, Петр Львович Монастырский. А Хрущев там устраивал выволочку. Эренбургу, Эрнсту Неизвестному... Многим доставалось от Никиты Сергеевича. Жесткой критике подвергнут был фильм Марлена Хуциева «Застава Ильича». «Какие конфликты отцов и детей?! Это во времена Тургенева они были. В советской стране их нет! И не может быть! Вредное произведение», — говорилось про картину.

Она все-таки выйдет к зрителю. «Мне 20 лет» будет называться и будет получать премии на фестивалях. Но это потом. А тогда — «Застава Ильича», и ругали. А председателем идеологической комиссии ЦК КПСС тогда был такой Леонид Федорович Ильичев. Именно он курировал литературу, курировал искусство. И, когда фильм Хуциева запретили, тут же появилась частушка:

«ЦК решает сгоряча:
Не надо фильма нам такого!
И у «Заставы Ильича»
встает застава Ильичева».

Это были «веселые» дни: генеральный секретарь ЦК КПСС Хрущев встречался с творческими работниками.

Он вскоре оставит свой пост. Вынудят оставить. Хрущев будет с этого поста свергнут. Пост займет Леонид Ильич Брежнев. Случится это в октябре 1964-го. У нас все важные события случаются в октябре. В октябре 17-го произошла революция. В октябре 64-го свергли Хрущева. Но цензуры это, естественно, не отменило.

Болтун — находка для шпиона

На Куйбышевскую студию кинохроники в штат я пришел в 1969 году. И работал там до 2010-го. Сначала старшим редактором, потом главным — проблемы в сдаточный период возникали у каждой картины, которая хоть мало-мальски выбивалась из обычного ряда. А ведь кроме фильмов студии кинохроники выпускали еще и киножурналы. А на Куйбышевской студии киножурналы вообще были главной продукцией. 48 номеров киножурнала «Поволжье» в год. Четыре номера в месяц Еженедельно выходил. И каждую неделю, как только очередной номер был готов, к нам приезжала наш куратор из обллита Нина Семеновна Скориченко.

Обллит — это и есть цензура. В каждом областном центре была такая организация. Куйбышевский обллит находился в Доме печати, а нам повезло. Наш куратор от обллита Нина Семеновна Скориченко оказалась изумительным человеком. Просто изумительным! Она приезжала на студию, смотрела журнал, ставила на монтажных листах штамп «к показу», и не было случая, чтобы какой-то из наших журналов попал под запрет. А если нужно было что-то переделать в уже готовой озвученной копии, Нина Семеновна очень переживала.

Чего же нельзя было ни в коем случае допускать?

Ну, например, нельзя было снимать город с верхней точки. Ну, скажем, Самара. Чтобы снять Самару с самолета, с вертолета или с последнего этажа высотки, нужно было особое разрешение. Закрытый город! Безымянки для кинематографистов просто не существовало. Самый крупный послевоенный район в Советском Союзе, сотни тысяч людей — снимать запрещалось категорически. Сплошные военные заводы. А на военных заводах мы появляться не могли. Мы могли снимать на заводе Масленникова. В цеху, где выпускались часы. И только.

Госкино требует: «Снимите журнал о товарах народного потребления. И, пожалуйста, побыстрее». — «Что значит побыстрее? Туда же не пройти! Вы что — не знаете, что у нас все товары народного потребления выпускаются на военных заводах?»

И это была чистая правда. Где выпускался телевизор «Каскад»? На заводе «Экран». Военное предприятие. А где выпускали хулахуп, который все девочки крутили, не переставая? А алюминиевую посуду? На «Металлурге». Крупное военное предприятие и, чтобы там эти хулахупы снять, надо было выбить пропуск, надо было договориться с секретной частью... Морока страшная!

Или вот, скажем, звонят из журнала «Новости дня». Всесоюзный киножурнал, звонит редактор и говорит: «Борис Александрович, вы «Правду» читали?» Я говорю: «Правду»? Читал». — «А знаете, чего я вам звоню?» Я говорю: «Знаю. Вы мне звоните по поводу того, что у нас стали выпускать пассажирский самолет ТУ-154». Она говорит: «Совершенно верно. Немедленно — репортаж!»

Мчимся на завод. Показываем документы, нам говорят: «Не пустим». Показываем газету «Правда». «Нет, — говорят, — никаких съемок».

С трудом, с огромным трудом прорываемся, а должны же мимо военных самолетов идти. Ведь только в уголке, в самом уголке — ТУ-154. Идем к нему с оператором Борисом Волковым, а за нами — наблюдатели из спецчасти, и смотрят, чтобы в кадр военная продукция не попала.

«Нина Семеновна, — говорю как-то нашему драгоценному куратору. — Спутники же давно летают. Палку в лесу и ту разглядят. Разве не так?» — «Так. И летают, и разглядят. Но помогать мы им не будем». И мы не помогали.

Был такой хоккеист Виктор Коноваленко. Великий вратарь сборной страны, а жил в Горьком (теперь Нижний Новгород). Это потом, потом появится Третьяк, а тогда — Виктор Коноваленко, и мы рассказываем о нем в киножурнале. Говорим, в хоккей Коноваленко теперь уже не играет, работает в центре олимпийского резерва. Нина Семеновна в ужасе: «Борис Александрович, ну что вы наделали! Мы не можем это пропустить! У нас нет центров олимпийского резерва! Государство не готовит советских людей к Олимпиаде! У нас любительский спорт. Придется вырезать. Запомните, Борис Александрович, центров олимпийского резерва у нас нет. И вы никогда не должны говорить, сколько грузовых автомобилей выпускает горьковский автозавод». — «Но почему?» — «Мало их там. Понимаете?»

Три автозавода было в зоне Куйбышевской студии кинохроники. Три. Горьковский, Ульяновский и Волжский. ВАЗ — это первое автомобильное предприятие в нашей стране без военной продукции. А все остальные обязательно с ней. «Военка» — главная продукция, гражданской мало, и попасть на Горьковский автозавод или Ульяновский с камерой невозможно. А с ВАЗа мы не вылезали. 660 тысяч автомобилей в год. Каждые 14 секунд — автомобиль. Я наизусть все эти цифры выучил. Наизусть. Но было много и смешного. Ну вот, например. Сдаем сборный журнал. Нина Семеновна — в отпуске, пришла ее сотрудница, милейший тоже человек, последний сюжет — о детском саде. Наш рязанский корреспондент Юра Тунтуев снял. Дети занимаются рисованием. Рисованием. Дети. О чем говорить? И вдруг она — нам: «План один надо убрать». — « А в чем дело?» — «Там карта Советского Союза неправильная». — «О чем вы говорите? Какая карта?» — «Красным. На шарике».

И точно. Маленький мальчик нарисовал себя с шариком и подписал, перепутав все буквы: «Я иду на демонстрацию. Сережа 5 лет». А на шарике красным контур и написано: СССР. Карта Советского Союза, а Дальнего Востока нет. Уралом кончается страна у Сережи на шарике. А у нас тогда были очень натянутые отношения с Китаем. Очень. Пограничный скандал. И цензор нам говорит: «Не могу пропустить. На карте СССР нет Дальнего Востока». Я говорю: «Ну там же написано: Сережа, 5 лет. Пять! Имеет он право не знать о наших отношениях с Китаем?»

Но это киножурнал. А фильмы мы сдавали в Москве.

«Где вы взяли этих старух?!»

Для того чтобы фильм, не важно каким он был — художественным или документальным, вышел на экраны кинотеатров России, студиям нужно было получить акт сдачи фильма в Госкино РСФСР. А чтобы он вышел на экраны всей страны, студии надо было пройти через Госкино СССР.

Самое сложное было сдать фильм в Госкино России. Нервы там выматывали всем, и я назову человека, который особенно в этом преуспевал. Это Глеб Иванович Нифонтов — заместитель председателя Госкино РСФСР Александра Гавриловича Филиппова. Муж актрисы Руфины Нифонтовой. Его уже нет в живых. О покойных или хорошо, или ничего, но все-таки я расскажу, как тяжело было сдавать ему фильмы.

Но прежде хотел бы назвать людей, которые нам помогали получать акты Госкино. Ну, например, Юрий Щекочихин. Нет и его. Говорят, отравили. А в то время он работал в «Литературной газете». Какое отношение имел к Госкино? Самое прямое!

Миша Серков снял картину «Первое движение души». Об отношении человека к своему меньшому брату. К собаке. Картину не принимали. Ну ни в какую! Аргументы? Часто и аргументов-то никаких не приводили. Серков — к Щекочихину. Тот пишет статью в «Литературной газете» об этом фильме. Обращается в Госкино. Фильм принимают.

А как нам однажды помогла Валентина Терешкова!

Снят фильм «Как мы жили во время войны». Тяжелейшая картина. Снята под Пензой. Режиссер — Юрий Федянин, оператор — Нина Шумкова. Рассказ сельских женщин о том, как они мучились во время войны. Как голодали, как остались без мужей и сыновей. В Госкино сказали: «Где вы взяли этих старух? Это антисоветский фильм».

Показывать картину до того, как она получила акт приемки, запрещено. Но они показали фильм Терешковой. Она же не только первая в мире женщина-космонавт и Герой Советского Союза. Она — депутат Верховного Совета и возглавляет Комитет советских женщин. Помогла. Мы этого никогда не забудем.

За картину Владика Ефремова заступился журналист Ефим Дорош. Газета «Правда» организовала выволочку Дорошу.

Владислав Ефремов — ленинградский режиссер. Временно работал у нас и сделал фильм «Два дня мая». Удивительная, щемящая картина, снятая в другой уже, пензенской деревне в майские праздники.

Фонограмма первомайской демонстрации в Москве, а на экране — нищее пензенское село. И люди, которые не живут, а выживают. Ну выпили, конечно. И один тракторист рассказывает, как работал за трудодни. Рассказывает спокойно, без надрыва, а фоном — первомайская демонстрация на Красной площади. А вечером в разбитом клубе деревни — концерт. Праздничный концерт, и маленькая тоненькая девочка поет:

«Жить и верить — это замечательно.
Перед нами — небывалые пути:
Утверждают космонавты и мечтатели,
Что на Марсе будут яблони цвести».

Что творилось при сдаче этой картины! Хотели уволить директора студии. И конечно же режиссера. Сказали: «Об этом не может быть даже речи, чтобы картину кто-то еще увидел! Смыть немедленно!» Фильм положили на полку.

Потом будет V-й съезд Союза кинематографистов, и «полочные» картины хлынут на наши экраны. В 1986-м. Выйдет и фильм «Два дня мая».

Я картину эту раньше увижу. В 1969-м. Стану штатным сотрудником Куйбышевской студии кинохроники, и ее директор, Алексей Григорьевич Бекасов, спросит: «Хочешь картину Владика Ефремова посмотреть?»

Он сохранил одну из копий, Алексей Григорьевич Бекасов. Не смыл. И показал ее мне. Секретно.

А за год до этого на нашей студии был снят еще один прекрасный фильм. И режиссером этой картины тоже был человек приглашенный. Герц Франк. Кинодокументалист из Риги. Бекасов его и пригласил.

Герой нашего времени

Фильм был о строителе Куйбышевской ГЭС Борисе Коваленко. Умел поднять людей на самую тяжелую работу. И сам экскаваторщик был потрясающий. Погиб в авиационной катастрофе — летел на строительство Асуанской плотины. А когда строилась наша ГЭС, в то время самая большая ГЭС в стране, о Коваленко писали все газеты. Буквально все. О нем легенды складывались. А он был человеком. И, как у всякого человека, у него были слабости. И Франк назвал фильм «Без легенд». Сдавать поехал вместе с Бекасовым.

Приехали, показали Нифонтову, Нифонтов посмотрел и говорит Бекасову: «Пиши заявление об увольнении. И из партии я тебя за такую картину выгоню!» Франк — ему: «Что вы творите?!» А Нифонтов: «А с вами я вообще разговаривать не буду. Кто вы такой?»

Ну да — он же из Латвии, Герц Франк. А тут Госкино России.

«Опорочен образ рабочего класса. Чистейшая антисоветчина! Я эту картину никогда не приму. Заявление об уходе! С сегодняшнего дня!» — неистовствовал Нифонтов.

«Алексей Григорьевич, — говорит Бекасову Франк, — не вздумайте писать». А тот: «Напишу. Напишу! Давайте бумагу!» И пишет: «Прошу освободить меня от работы с сегодняшнего дня».

«Ну вот, — говорит Нифонтов, — и все. Ты больше не работаешь. Оставь картину». — «Да пожалуйста!»

А они остановились в «России». В гостинице «Россия». Бекасов и Франк. Нет уже Бекасова давно. Да и гостиницы «Россия» тоже нет. А Франк уйму прекрасных картин потом снял. А тогда, в 1968-м, они взяли бутылку коньяка. Ну он же уволился, Бекасов? Правильно? Купили, пошли в гостиницу...

А в это время разъяренный Нифонтов мечется, как мне рассказывали, по кабинету. А ему докладывают: инструктор ЦК КПСС по культуре.

«Что случилось? — спрашивает инструктор Нифонтова. «Да я, — говорит тот, — только что уволил директора Куйбышевской студии кинохроники за антисоветчину. Хотите посмотреть?» — «Хочу». Смотрит и — Нифонтову: «Что вы сделали? Если Франк и Бекасов придут к нам, мы картину немедленно примем — картина прекрасная! А они придут обязательно, потому что копия у них, наверняка, есть. Акт о приеме фильма. Немедленно!»

А Бекасов же уволился. А Франк из Латвии. И Нифонтов велит секретарю найти Бекасова и вернуть. И тот начинает обзванивать гостиницы и находит Бекасова в «России». А у них же бутылка коньяку.

Нифонтов берет у секретаря трубку: «Вернись». Бекасов: «Я у вас не работаю. С сегодняшнего дня». — «А что ты там делаешь?» — «А что хочу, то и делаю. Отдыхаю», — и вешает трубку.

Нифонтов снова звонит Бекасову. Тот снова отказывается возвращаться в комитет. Нифонтов звонит в третий раз...

Франк говорит: «Алексей, там что-то случилось — пошли». Они идут к Нифонтову, и тот швыряет Бекасову акт приемки.

Фильм «Без легенд» обошел все фестивали и взял первые призы. Победил он и на Тольяттинском смотре фильмов о рабочем классе. В газете «Известия» Нифонтов написал: «Советская кинодокументалистика будет гордиться фильмом «Без легенд». Одной из выдающихся лент о рабочем классе, которая снята на Куйбышевской студии кинохроники».

Георгий Бурков о Василии Шукшине. Воспоминания. Читаю.

«Жорк, ты давно брал в руки «Героя нашего времени»? — спрашивает Шукшин у Буркова. Они дружили, и это был их последний разговор — Шукшин ночью умрет. Шли съемки фильма «Они сражались за Родину». «В школе», — сказал Бурков. «А я, — говорит Шукшин, — перечитываю постоянно. И дело не в великой лермонтовской прозе. Меня название беспокоит. Все думаю, кто герой нашего с тобой, Жора, времени. И, ты знаешь, додумался!» — «Кто?» — «Демагог».

«Шьёрт побъери!»

Я встретился с ней в Госкино России. Она сидела в холле 8 этажа и рыдала. Обычное дело — рыдающий в Госкино человек. Но я не могу видеть, когда женщина плачет. Я к ней подхожу и говорю: «Что у вас случилось?» Она говорит: «Нет, нет, не беспокойтесь. У меня сегодня счастливый день. А плачу я... Да просто нервы не выдержали».

Она работала режиссером на «Леннаучфильме». «Леннаучфильм» снимал тогда серию картин о великих русских писателях. Большой государственный заказ. Она сняла фильм о Салтыкове-Щедрине. Полнометражный, из шести частей фильм.

Великий русский писатель — какие могут быть вопросы? А она говорит: «Почти три года акт не давали. «Уберите это высказывание Салтыкова-Щедрина, это высказывание, это...»

Классика подвергали цензуре! «Революционного демократа, социалиста по убеждениям, горячего защитника угнетенного народа и бесстрашного обличителя привилегированных классов»! Чего уж говорить про современников.

Приехал как-то в Госкино сдавать очередную картину, жду вердикта, рядом — режиссер, и жалуется, что картину не принимают. Герой — член бригады коммунистического труда. Выступает на комсомольском собрании и говорит отстающим: «Черт возьми! Вы будете наконец как люди работать!»

Нифонтов: «Убирайте! Мы не можем допустить, чтобы член бригады коммунистического труда так выражался с экрана». Директор студии вскипел и — Нифонтову: «Поезжайте в Ростов! Поезжайте! Там памятник Кирову, а на нем цитата из Кирова: «Черт возьми, жить-то как хочется!» Это что же — памятнику можно, а парню из коммунистической бригады, который роскошно работает и хочет, чтоб другие так же, нельзя?! Вы знаете, сколько стоит переозвучание? Кто разрешил вам, Глеб Иванович, государственные деньги транжирить?!»

Убрать фразу из готового фильма — это 5 тысяч рублей. И это совсем другие 5 тысяч, не нынешние. Ну и потом срывается план. А план в советские времена — это святое. Срыв — и студию полощут со всех трибун, как отстающую. Ну и, конечно, конфликт со студийным рабочим классом. А чтобы конфликта не было, надо тут же, в этом же квартале снять картину, равную по метражу зарезанной. Иначе студийный рабочий класс — осветители, негативные монтажницы, проявщики не получат премии. Им премия нужна! Им творческие изыски до лампочки.

Живее всех живых

Фильмы о Ленине. Наша студия снимала и их довольно часто. В зону Куйбышевской студии кинохроники входило шесть областей. В том числе Ульяновская и город Ульяновск, бывший Симбирск, где Ленин родился. И Самарская, где он жил. А фильм о Ленине — это статья особая.

Сценарий в Госкино не читали. Сначала — институт марксизма-ленинизма.

Огромное, недалеко от ВДНХ, здание. Вход свободный, но обязательно милиция в вестибюле. Роскошные ковры. Тишина. Множество комнат. И в каждой сидят специалисты по марксизму-ленинизму. И если у тебя сценарий о молодых годах Ленина, то ты идешь в комнату, где люди только этим и занимаются. Отдельные люди, в отдельной комнате и говорят: «Приезжайте за сценарием через неделю. Нет, через две». Приезжаю — тьма замечаний. Замечания — это обязательно.

А мы снимаем... Ну, скажем, фильм о матери Владимира Ильича. И автор сценария не кто-нибудь, а Поддубная. Раиса Павловна Поддубная. А она ошибиться не может. Она — директор ленинского музея в Куйбышеве, она читает в госуниверситете курс «Биография Ленина», заведует лекторской группой в обкоме КПСС... Но весь сценарий в карандашных пометках. Весь!

«Ну вот, например, здесь, — комментирует правку рецензент. — Автор сценария пишет, ссылаясь на Марию Ильиничну Ульянову, что Илья Николаевич часто уезжал в командировки. Это не совсем так. Я сверилась с оригиналом. У Марии Ильиничны написано: очень часто. Я поправила. Далее автор сценария пишет, ссылаясь опять же на Марию Ильиничну, что Ульяновы были дружной и образованной семьей. И тут неточность. «Наша семья была очень дружная и глубоко образованная». Так у Марии Ильиничны».

Две недели мне надо было ждать, чтобы получить вот такие глубокие замечания.

Сняли картину «Ленин. Начало революционного пути». Режиссер Борис Свойский, консультант Раиса Поддубная и я едем в Москву сдаваться. Госкино России, но первыми будут смотреть специалисты института марксизма-ленинизма. Обязательно. Первыми. Госкино дает зал, нанимаем такси (специалисты по марксизму-ленинизму общественным транспортом на просмотры не ездят), забираем специалистов, едут две женщины, привозим — смотрят. Каменные лица. Зажигается свет, выходим в холл, они говорят: «Мы ехали картину закрывать. Но вынуждены сказать, что картина нам понравилась. Название только поменяйте. «Ленин. Начало революционного пути» ваша картина называется. Это не верно. Начало революционного пути — это Казань. Поменяйте. А заключение мы вам хорошее дадим». Мы говорим: «Ленин. Годы в Самаре». Они говорят: «Прекрасно!». Сели на наше такси и уехали.

Приходим на следующий день в Госкино, а нам: «Заключение? Где заключение института марксизма-ленинизма?» Звоним в институт. «Через месяц, — говорят. — Такой порядок. На другой день мы даем только по просьбе ЦК КПСС». — «Да вы что! — Кричу я. — У нас срывается план!» — «Не можем». — «А по просьбе ЦК КПСС можете?» — «По просьбе Центрального комитета Коммунистической партии можем». — «Ну так сделайте исключение для Ленина. Для Владимира Ильича. Потому что если бы не было Ленина, не было бы Коммунистической партии Советского Союза. А если бы не было Коммунистической партии Советского Союза, не было бы Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза. А если бы не было Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза, не было бы института марксизма — ленинизма при Центральном комитете Коммунистической партии Советского Союза. А если бы не было института марксизма-ленинизма при Центральном комитете Коммунистической партии Советского Союза, вы бы были без работы».

Она говорит: «Так, так, так. Ну-ка снова мне всю эту линию...» — «Исключение, — говорю. — Для Владимира Ильича. Знаете такого?» И всю эту песнь ей заново. Она говорит: «Бегу. Бегу к нашему академику (называет имя директора института) — через 20 минут перезвоните».

Звоним. «Очень ему понравилась эта история. Только я там, уж простите, добавила. Сказала, что и он бы без Ленина был безработным. Подписал. Приезжайте за заключением».

Смешно? А какие нервы за всей этой хохмой! Сдаточный период...»

Записала

Прощай и спасибо

Еще немного и уйдет Дворец спорта. Тот, что на Молодогвардейской. Снесут. Построят новый. Обещают построить. А старый полвека жил. Чем он был для самарцев? Вспоминает кинодокументалист Борис Кожин.

Молодогвардейская 222

Наш, самарский, а в свое время куйбышевский, Дворец спорта. Открываем справочник «Хроника событий», который выпущен к 400-летию нашего города в 1986 году. Открываем, справочник называется «Cамара — Куйбышев», находим 1966 год, читаем: 1 ноября принят в эксплуатацию Дворец спорта.

Сухой документ. Справка. Но сколько стоит за этой справкой!

Вся Самара, тогда Куйбышев, следила за строительством Дворца спорта. Во всех газетах об этом сообщалось в 1966 году. Хитрость заключалась в том, чтобы успеть открыть его к 1967 году. Всех интересовал 1967 год. Год 50-летия советской власти. Вся страна готовилась к этой дате. И в самом конце 66-го года cдали в эксплуатацию Дворец спорта на Молодогвардейской улице. Наcколько помню, на 6 тысяч мест.

Шесть тысяч мест! Такого Самара не знала. Ни филармония, ни драмтеатр, ни оперный не могли похвастаться таким количеством мест. А рядом возводилось ( cдали чуть позже) новое здание цирка. Вместо цирка шапито, который был в Струковском саду. Что такое 1967 год? Я cказал, что это год 50-летия Октября. Но давайте посмотрим, как он выглядит, 1967 год, вот в этом справочнике — «Хроника событий».

1967 год. 2 февраля. «Коллектив 3 цеха Металлургического завода имени Ленина, соревнуясь за достойную встречу 50-летия Октября, выступил с инициативой поднять производительность труда на 4 процента сверх плана».

9 февраля. «Cостоялся 5 пленум обкома КПСС. Пленум рассмотрел вопрос «Задачи областной партийной организации по достойной встрече 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции».

4 сентября. «Принято в эксплуатацию после реконструкции здание драматического театра имени Горького». Конечно, к 50-летию Октября. Эта дата висела, висела над всей страной!

И вот еще одна и очень важная информация. Мы говорим, что наш город — миллионник. А когда он таким стал? А стал он таким в 67-м. «14 сентября 1967 года, — читаем все в том же справочнике, — в городе зарегистрировано рождение миллионного жителя». Студия кинохроники cнимала это событие. Девочка родилась. Наташа. И ее вместе с родителями, заводскими рабочими, возили по всему городу на «Чайке».

Клуб 4 ГПЗ на улице Мичурина. Принят в эксплуатацию 5 ноября 1967 года. 6 ноября на Волжском проспекте принят в эксплуатацию плавательный бассейн спортивного клуба Советской армии.

И так на каждом шагу: открыть, обязательно отрапортовать, принять социалистические обязательства; всех, кого нужно наградить в связи с тем, что эти обязательства выполнены.

21 октября. «Совместным Постановлением ЦК КПСС, Верховного Совета СССР, Cовета Министров СССР и ВЦСПС за участие в социалистическом соревновании в честь 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции награждены памятными знаменами локомотивное депо имени Кржижановского Куйбышевской железной дороги; орденом Трудового Красного Знамени — завод имени Масленникова; 4 Государственный ордена Ленина подшипниковый завод...». И так далее, и так далее, и так далее.

Но вот еще одна важная информация. «23 мая 1967 года состоялся 7 пленум обкома КПСС. Рассмотрен вопрос о задачах областной партийной организации по выполнению постановления ЦК КПСС и Совета министров СССР о строительстве завода по производству легковых автомобилей.

И это все год 50-летия Октября. И так по всей стране. Я в это время часто бывал в командировках. В разных городах. Приехал в город Норильск. Это Заполярье, это 67-я параллель. Хозяйственный магазин. Огромный, и на всех ценниках, а там было чем торговать, на всех рядом с ценой — цифра 50. У всех продавцов, которые в синих и черных халатах, на кармане вышито «50». И на всех ценниках — 50. Там унитазами торговали, и на ценнике унитаза — 50.

Приехал на Сахалин. В город Корсаков, это самый юг Cахалина. Пришел в молочный магазин, а там торгуют молоком, торгуют сметаной и торгуют сливочным маслом. Кубы такие. На одном кубе маслом же выложено, не процарапано — выложено, барельеф такой — «50».

Я продавщицу спрашиваю: «А почему 50?» Она оказалась умной, продавщица. «Да вот, — говорит, — 50 лет стоит — никто не берет». Вот что такое 1967-й год!

Высоцкий в Куйбышеве

И в этом же году (в этом!), в ноябре — выступление в Куйбышеве Высоцкого. Аудитория — 6 тысяч человек. Впервые Владимир Высоцкий выступал перед такой огромной аудиторией. Дворец спорта. Куйбышевский Дворец спорта. Год как построенный. И это был еще тот концертный номер — организовать выступление Высоцкого. Самым трудным было это выступление разрешить. Разрешить выступить Высоцкому во Дворце спорта, где его слушали совсем не 6 тысяч человек. Люди разве что на люстрах не висели, если так можно сказать о Дворце спорта.

Решение разрешить этот концерт принял первый секретарь обкома КПСС Владимир Павлович Орлов. Молодец! Никто не решался из наших партийных боссов принять это решение. Он принял. И Высоцкий выступил. Впервые на такой огромной аудитории. И произошло это во Дворце спорта, построенном к 50-летию Октября.

Как только он у нас появился, так сразу у страны появилась возможность проводить крупные спортивные соревнования не только в Москве. У нас в Самаре, в Куйбышеве, проходил чемпионат СССР по боксу. Студия кинохроники его снимала. В нашем Дворце спорта проходил чемпионат страны по настольному теннису. Студия выпустила документальный фильм «Этот маленький мяч», он потом потом получил приз на Всесоюзном фестивале спортивных фильмов.

Снимала студия кинохроники во Дворце спорта и сюжет про Ирину Роднину. Приезжала как тренер. На три недели. Ей показывали город, ну, и, кроме этого, она каждый день проводила занятия со своими учениками. У нас во Дворе спорта.

Роднина в Куйбышеве

Он удобен. Удобство в том, что он мог превращаться из боксерского ринга в ледовую арену. Потом, если нужно, в зрительный зал.

И как только в прокате появлялись фильмы, на которые рвалась вся Cамара, то их показывали во Дворце спорта. 6 тысяч человек одновременно смотрели фильм. Удобство для кинопрокатчиков необыкновенное! Пришел и я на такой фильм. Купил билет, что было очень не просто: несмотря на огромную вместимость, билета часто и сюда достать было нельзя. Но я купил. Два билета. И мы с мамой пришли смотреть этот фильм. И вот здесь на секунду остановимся.

Дело в том, что, когда я нашел места и сел на свое, то понял, что не умещаюсь. Я не знал, куда деть свои длинные ноги. А когда, кое-как пристроив ноги, поднял голову, то голова моя оказалась между ног сидящей в следующем ряду женщины. Она была высокой физической культуры, в отличие от тощего меня, повернуться в кресле, чтобы как-то устроить ноги, не смогла и просто поставила их на мои плечи.

6 тысяч мест, но очень узкие кресла. Я головой между ног, которые стояли у меня на плечах. Трусы были зеленые. Это я запомнил навсегда. А теперь я вам скажу, как называется фильм. Фильм этот назывался «Мужчина и женщина». Клод Лелюш.

Я потом специально ходил смотреть снова этот фильм — во Дворце спорта, кроме трусов, ничего не видел. Сидел c дамскими ногами на плечах и вспоминал, как маленьким бегал в «Мукомол».

«Мукомол» — это парк нашего мукомольного комбината. Он был на Степана Разина. За церковью. И я мальчишкой все время туда бегал. Он был недалеко от моего дома — я жил на Самарской. Это был очень заросший парк, но там были всякие совершенно бесплатные для детей аттракционы, и туда вся окрестная ребятня сбегалась во время каникул. Каникулы, и мы быстрей бежим в «Мукомол» или на Волгу. Бегали мы туда босиком. В трусах и босиком. Это очень удобно — у нас ничего нельзя было отнять, если взрослые мальчишки захотят.

И вдруг прошел шорох — в «Мукомоле» будут строить карусель. Детскую карусель. Для малышей. И построили. И мы все время смотрели, как ее строят. И однажды, жарким июльским днем, когда мы c ребятами сидели на скамейке и смотрели, как ведется строительство, ко мне подошли два мужика. Два, и один из них (ко Дворцу спорта это имеет прямое отношение) говорит: «Парень, у тебя какой размер ноги?» А у меня всегда была большая нога. Соседи бабушку ругали: «Обуй его во что-нибудь. Ходит босиком, от того и ноги большие». Я маленький, а нога уже 37-го. Говорю: «37-й». А мужик — другому: «Коля, ну уж больше-то ноги не будет». Я не мог понять, в чем дело. А они вынули тонкий ремешок и измерили мою ногу. Объем. Я говорю: «А зачем это надо?» — «Да мы, — говорят, — лошадей сделали, надо — стремена. Такие, чтобы любой ребенок спокойно мог в них свою ногу вставить. 37-й. Больше-то у ребенка не будет». Я потом очень гордился и всем говорил, что стремена на карусели сделаны по моей ноге.

Но когда в 1967 году появился у нас Дворец спорта и я туда пошел, чтобы посмотреть один из лучших фильмов, и когда наконец выбрался (откуда я уже вам рассказывал), то подумал: а ведь вот эти двое, что делали карусель, вот эти два, ни в каких вузах не учившихся мужика, поумнее тех, кто проектировал дворец. Нашли мальчишку с очень большой ногой и по его ноге сделали стремена. По большой ноге — не по маленький. И вот тем, кто проектировал Дворец, надо было бы найти женщину высокой физической культуры и сделать кресло таким, чтобы все ее достоинства могли в нем легко поместиться, и чтобы еще место для маневра было. Ну и хорошо бы, чтобы долговязые зрители не мучились со своими длинными ногами. Можно это сделать? Можно. В «Лужниках» же смогли.

И вот я слышу: новый Дворец спорта на месте старого будут строить. Надо очень внимательно подойти к тому, как новый будет выглядеть. Со стороны Молодогвардейской, со стороны Волги. Не испортит ли он района. Подумать над подходами, парковкой, остановками общественного транспорта. И вот этой бы ошибки не допустить. С местами для зрителей. Спортивные состязания идут долго. И фильмы долго идут. А в нашем Дворце спорта шли же еще и концерты.

В Самаре есть художник. Необыкновенно талантливый. Зовут его Юрий Воскобойников. Но я рассказываю о Дворце спорта. Какое отношение к этому имеет Юра Воскобойников, мой старый товарищ? К нам приехала на гастроли Алла Пугачева. А Юра Воскобойников в это время работал в «Волжской коммуне». В штате. Он печатался и в «Литературной газете» на 16-й полосе, он печатался в «Крокодиле»... Где он только не печатался. Он не только умеет рисовать роскошно. Он еще и прекрасные тексты к своим рисункам пишет. Обычно есть темач и текстовик. Так в «Крокодиле» было. А он делает и то, и другое. Остроумнейший, талантливейший человек.

Так вот, к нам приехала Пугачева. В «Волжской коммуне» появляются два рисунка, посвященные гастролям. Пугачева уже великая певица, все говорят только о том, что приехала Пугачева, что будет выступать во Дворце спорта... Толпы людей пишутся, говоря по-старому, за билетами на ее концерт во Дворце спорта. Просто в очередь пишутся. Цена никого не волнует. Никого! Лишь бы увидеть Пугачеву. Послушать ее песни.

«Волжская коммуна». Юрий Воскобойников. Два рисунка.

На первом — рынок. На рынке человек южной национальности торгует картинами. На одной картине нарисована одна роза. И цена — один рубль. Цены те. Другая картина. На ней нарисованы две розы и цена — два рубля. Третья картина, на ней — три розы. Цена — три рубля. А подпись знаете какая? Подпись: «Жил был художник один».

Вторая картина. Багетовая рамка, нарисована огромная багетовая рамка, обрамляющая наш Дворец спорта. Толпы людей под окошечком кассы, которая торгует наружу. И в самом деле торговала наружу, на улицу, иначе никак — толпы людей собирались у Дворца спорта, чтобы купить билет. Неcмотря на то, что был ноябрь месяц, по-моему. Этого никого не волновало: Пугачева будет во Дворце спорта — привет семье. Люди брали отгулы, чтобы купить билет на этот концерт. Толпы людей.

Итак, багетовая рамка. В рамке — Дворец спорта и толпы...мертвых людей. Или умирающих. Лежат. И у всех пробиты сердца. Стрелами. Кто-то уже испустил дух, а кто-то пытается вытащить стрелу из сердца... Толпа народу погибает возле кассы Дворца спорта, который нарисован тютелька в тютельку.

А подпись знаете какая? А подпись такая: «Взятие Пугачевой Самары».

Ледовый дворец спорта

Он был сдан в эксплуатацию, как тогда говорили, 1 ноября 1966 года, этот наш Дворец спорта. Надо было успеть к юбилейному 1967-му. И только он прошел, этот 1967-й, только отрапортовали о выполнении всех социалистических обязательств, о том, что все планы были выполнены и перевыполнены, все знамена розданы и все звания присуждены, как случился новый, еще более грандиозный юбилей.

Вся история в том, что 1967 год, год 50-летия Октября, о котором я вам уже докладывал, был годом разминки. Уже с 68 года, если не с конца 67-го, страна приступила к подготовке к 100-летию Владимира Ильича Ленина. Невозможно передать, что творилось в стране! И надо сказать, что это было очень удобно: только что провели один юбилей, размялись, так сказать, посмотрели, кто на что способен, и cтали готовиться к другому.

Наш город, конечно, принимал самое активное участие в этом. Такие города, как Ульяновск, Казань, Самара, Ленинград, Москва, — те, в которых Владимир Ильич Ленин жил, особым образом готовились к его столетию. В том числе учреждения культуры и физкультуры этих городов. Какое бы мероприятие ни замышлялось, все посвящалось столетию Ленина. Фестивали, концерты, cпектакли, cпортивные состязания... На какой бы площадке ни проходили. Не стоял в стороне от этого всего, разумеется, и Дворец спорта.

Было одно неудобство — конфликтовали. Открывшийся наш цирк и наш же Дворец спорта. Об этом говорили люди, которые возглавляли кто цирк, а кто Дворец спорта. Потому что и те, и другие считали, что cосед, а они рядом — наши цирк и Дворец спорта, зрителей переманивает. Напрасно цирковые волновались. Совершенно напрасно. Вся история в том, что мы город не цирковой. Это даже Никулин знал, и он об этом написал в своей книге. Он ее с этого начал. «Есть города цирковые, а есть театральные. Например, город Куйбышев — город не цирковой. Он театральный». Так он начал книгу воспоминаний, Никулин. Но как бы там ни было, они очень преобразили наш город — и Дворец спорта, и цирк.

улица Молодогравдейская

Молодогвардейская улица, где их построили, она же была очень запущенной. Это сейчас там — «европейский квартал». Говорят, по-прежнему трубы рвутся и воды часто нет, но выглядит она совершенно иначе — вполне себе «европейский квартал». А начало положил Дворец спорта. Дворец спорта и цирк. Напротив тут же открыли огромный( тогда это было очень модно) магазин. Не успели открыть, а это был магазин самообслуживания, я тут же услышал: «На Молодогвардейской-то, напротив Дворца спорта, самохват открыли». Самохват! Тут же! Самара с этим не задерживается.

Дворец спорта, цирк, а к 30-летию Победы открыли площадь Славы... Район преобразился! И тут же на обертках «Куйбышевских», знаменитых наших конфет, появились изображения и Дворца спорта, и цирка, и площади Славы.

Самара не могла похвастаться обилием таких улиц, какой стала улица Молодогвардейская. И самарцы писали в другие города, с гордостью писали родным и друзьям: «У нас открылся Дворец спорта! У нас открылся цирк! И у нас тут теперь все! И вы не узнаете Молодогвардейскую!»

Самара в то время была закрытым городом, иностранцы гастролей не давали, но звезд отечественной, как тогда говорили, эстрады Самара благодаря Дворцу спорта действительно видела всех. Здесь проходили крупнейшие соревнования, и артисты приезжали сюда с удовольствием. Им это было выгодно — сразу большой заработок. Я уже не говорю о том, что и городу это было очень выгодно. И необходимо было, чтобы Дворцы спорта появились и в других местах города. И один такой дворец появился. На Физкультурной.

И я вам еще вот что скажу. Это очень важно. Свадьбы. Нельзя же передать, какое количество свадеб подарил Дворец спорта нашему городу, и не только нашему городу, а, я думаю, всему Cамарскому краю. Ведь это прекрасное место для знакомства. Прекрасное место, где можно посидеть вместе на концерте, потом погулять, полюбоваться Волгой и откуда, наконец, cовсем не далеко до загса. Пешком можно было дойти и, если не зарегистрироваться тут же, немедленно, то хотя бы подать заявление.

Спасибо ему и за это.

Записала «Парк Гагарина»