Поэт, гражданин и фанатик футбола

Сергей Лейбград

«Ну как ты не понимаешь?! – кипятился Лейбград. – Без футбол нет современной культуры! Я не застал этого, но мне рассказывали, как в конце 50-х у нас на стадионах на одной трибуне сидели зэки, немецкие специалисты, которых вывезли из Германии на Управленческий, сидели академики зашифрованные, инженеры, актеры, рабочие, студенты, вроде моего отца... Футбол был единственным, что их объединяло. А стадион был местом, где они были свободны! Абсолютно свободны! И, уходя со стадиона, еще долго с этой свободой не расставались. У горкома партии тогда висела фотография Бориса Казакова, а рядом – какие-то постные рожи. И люди эти рожи срывали, потому что кумир у них был только один – Казаков! Это было такое народное диссидентство. Как анекдот или Грушинский фестиваль. Футбол для самарцев был тем, чем для жителя средневековой Европы был карнавал. Он дарил свободу, а футболисты были воплощением этой свободы. Особенно в 60-e. Целая плеяда фантастических игроков! Ничто и никто, но начинали играть в футбол, здесь в Самаре, и вдруг становились ведущими игроками ведущих клубов, игроками сборной. И это был прорыв! И не только для самих футболистов. Но и для тех, кого они оставали здесь, в этом закрытом городе. Это была такая метафизическая щель, через которую самарцы соприкасались с миром, что колыхался необъятно за железным занавесом. Потому что эти наши игроки – Александр Гулевский, Галимзян Хусаинов, Борис Казаков, Виктор Карпов, Анатолий Фетисов, Альфред Федоров, Николай Осянин, Борис Кох, Владимир Сахаров были того же качества, что и мировые звезды. Такие же Байроны, Шекспиры, Шелли и Курты Воннегуты, как Пеле и Гаринчи. И это было первородное качество. Все остальное в Самаре, надо признать, вторично. И драмтеатр, и оперный, и литература. Случались и в нашем искусстве талантливые люди, но их сюда заносило. А футбольные гении были свои. И сегодня футбол – лучшее, что есть в городе. При всех неудачах команды, при всей, связанной с футболом, коммерции, политике, грязи... Футбол – лучшее, что есть в городе! И это, по-прежнему, то единственное, что нас всех объединяет!»

Сергей кипятился, а я не понимала. Меня послали взять у него интервью. Курт-Аджиев послал взять у Лейбграда для parkgagarina.info интервью про свободу слова. Для Курт-Аджиева Лейбград журналист прежде всего. Самарские студенты знают Лейбграда как преподавателя культурологических дисциплин. Интересующимся политикой он дорог как пламенный публицист. А для меня он прежде всего поэт. И очень меня как поэт волнует. А к футболу я... не то чтобы совсем равнодушна. Нет. Но я без фанатизма отношусь к этой игре. А Лейбград – фанатик футбола. Он фанатик его и певец. А в тот год за футбол даже и голодал. Ну чтобы «Крылья» спасти. Чего-то у Самары совсем тогда было плохо с «Крыльями». Лейбград голодал и тогда же придумал футбольный музей Самары. С еще одним парнем, сведенным футболом сума. Но о свободе слова мы все ж таки поговорили. Задание все ж таки.

Про свободу слова

Хотя родиной своей ты, Сережа, и считаешь поставангардную литературу, говорить с тобой мы будем, уж извини, о телевидении. Телевидение Лейбград делал лет, наверное, десять, а это срок, согласись. Ну а начинал, насколько я знаю, на «Терре», куда ушел с поста главного редактора самарского «Эха». Почему, кстати, ушел? Чего там тебе не нравилось, на тогдашнем «Эхе»?

– На тогдашнем «Эхе» мне нравилось все. У меня там была полная и безоговорочная свобода. В эфире обсуждались темы, вызывающие страшный резонанс – Макашов, Примаков, Титов, Лиманский, коррупция, произвол. И в чем только меня не обвиняли! В русофобии, разрушении Советского Союза. Но одновременно я говорил со Скобелевым. Говорил с Ириной Саморуковой, с Николаем Рымарем. Говорил о тонких, сложных вещах. И мне всегда, что бы я ни делал, помимо злободневных, событийных вещей хотелось транслировать искусство, без которого моя жизнь бессмысленна. Сложное искусство – от Мандельштама до Филиппа Гласа. И на «Эхе» у меня постоянно звучали стихи.

Ну и почему ушел, раз все так превосходно складывалось?

– А потому что на должность генерального директора пришла Татьяна Прокопавичене. Мы не ссорились. И меня никто не просил уходить. Я принял это решение добровольно. Потому что эстетически и стилистически мы с ней были из разных областей сознания. Я вырос из художественного и философского андеграунда, она – из советской журналистики. Сейчас у меня к ней и экзистенциальные вопросы появились бы. Человек работает политическим обозревателем на ГИСе, а потом, как ни в чем не бывало, переходит на прямо противоположный тому ГИСу канал «Губерния», и тоже на политический эфир. Тогда, впрочем, ни «ГИСа» не было, ни «Губернии», а Татьяна Прокопавичене в середине 2001-го уехала из Самары, и я вновь вернулся на «Эхо» главным редактором. И ещё полтора года наслаждался полной политической и эстетической свободой. Правда, со слезами на глазах, вслух оплакивая закрытие сначала «НТВ», а потом и ТВС. Ну а в конце 2002-го и «Эхо Москвы» исчезло из самарского эфира. На три года почти.

Тут-то и возникла «Терра».

– «Терра» возникла несколько раньше. Я делал там программу «Метабола». Потом на «Терре» у меня появилась программа «Совет безопасности». Потом Камбарова попросила вести передачу «Какие люди!». Потом на конфликте с Михаилом Леонтьевым, у которого уже начались все эти охранительные дела, я придумал программу «Впрочем». Четыре политические передачи вел. Шесть лет.

А потом...

– А потом наступил 2006-й год, в Самаре началось уже такое победное шествие всей этой мерзкой лубочно-гламурной пошлости; абсолютно пропагандистского радио, телевидения и газет. Я же иронизировал, и достаточно жестко, не только на темы российской политики, но и самарской тоже. Главными персонажами были Титов и Лиманский. А тут «Единая Россия» покрывает их обоих, и начинаются запреты. Сначала, правда, негласные.

Негласные? То есть Камбарова для соответствующих бесед тебя не приглашала?

– Были недвусмысленные намеки от других сотрудников, которые рассказывали, как из-за меня на «Терру» жалуются городские и областные чиновники. Но Наталья Камбарова впрямую ничего не говорила. И даже, как мне сообщили, обиделась, что я ушел. Хотелось, видимо, какой-то гранью выглядеть независимо. Но роль Камеди Клаба в агитационно-пропагандистском искусстве меня не устраивала. Я не желал изображать, что мы живые, настоящие и не боимся слова «пукать».

Но разве не этим же занимается нынче «Эхо Москвы»?

– Отчасти, да. Это тоже такое компромиссное свидетельство того, что не все еще у нас потеряно. Но «Эхо» хотя бы цельное. Внутри него нет никаких запретов и ограничений, кроме тех, что ты сам для себя ставишь. А тут на одной территории несовместимые совершенно вещи. И совсем не в порядке дискуссии. Стартовала очередная предвыборная кампания, «Терра» начала встраиваться, пошла новая политическая пропаганда, и моя программа «Впрочем» стала выглядеть на этом фоне ну абсолютно чужеродной. На «Терре» тогда все было, конечно, приличней, чем сейчас на «Губернии» или на самарском ГТРК. Слово «цензура» говорить было стыдно. Тогда еще стыдно. Поэтому говорили про любовь. Мы этого «любим», а этого «не любим». В общем, я ушел.

Твои передачи снимали?

– Нет. Я ушел вовремя.

Есть рассказ. У Кортасара, кажется. Про брата и сестру, которые жили в большом доме, но оказались на улице, потому что им померещилось, что кто-то на этот их дом претендует. Они в глаза никаких претендентов не видели, но покидали комнату за комнатой.

– Да не мог я там оставаться! Я никого не виню. Просто мне стало душно. Я делал передачу, она выходила, но все смотрели на меня так, будто я их подставил. А есть же понятие самоцензуры, чего лукавить. Но мне и думать было противно, что я начну искать какие-то языковые компромиссы. Буду стараться быть остроумным и беспощадным, и в то же время уходить в эвфемизмы.

Из жалости к коллегам?

– А может, и из жалости к себе. Ведь если по шажку, то и не заметишь, как скатился. Будешь казаться себе независимым и отчаянно смелым, резким, остроумным, а на самом деле превратишься в этакого кукрыниксу. Я чувствовал эту угрозу и...

...эмигрировал в футбол.

– Ну да, в заповедник такой. Название у меня было. «Южная трибуна». Виртуальное. На «Металлурге» же только три трибуны – южной нет. Футбол – моя давняя детская страсть. В нём тоже много политики, но есть и сам футбол, есть игра, есть мифология, философия и стихия, есть универсальные правила. Я стал автором и ведущим футбольного ток-шоу на «РИО» (после продажи РИО часть творческих программ телекомпании «РИО» вместе с его коллективом перешли на кабельный канал «ДЛД», – С.В.). Да и что оставалось делать? Уничтожение и извращение журналистики происходило на всех наших телеканалах и во всех газетах. И мне непонятны все эти разговоры сегодняшние о профессионализме, журналистской этике, свободе. Мы живем в таком извращенном потоке, что говорить об этом нелепо. Больше того, нашим журналистам и не нужна никакая свобода. Они спокойно совершенно прислуживают. Некоторые морщатся. Когда «РИО» делило здание с «Губернией», ко мне приходили люди и жаловались на то, что им там приходится делать. Но продолжали делать.

До 2006-го было ровно то же.

– Но был выбор. Была возможность оставаться самим собой. Приходилось платить за это, конечно.

Ты о нападении в подъезде (в 2002-м Лейбград был избит и ограблен, но, кроме бытовой версии, фигурировала политическая — месть за критику тогдашних самарских властей – Авт.)?

– Не только. Но и о деньгах тоже. Я же знаю, сколько получали те, кто, в отличие от меня, не занимался на телевидении чудачеством, а делал, не люблю это «пелевинское» слово, бабло. Мне самому, когда работал на «Эхе», предлагали деньги за то, чтобы я кого-то не упомянул. Или, напротив, кого-то упомянул.

Ты говорил: спасибо, нет.

– Я и на партии никогда не работал.

Так уж и никогда?

– Звали в штаб к Тархову, когда он шел на губернаторские выборы (2000 г., – Авт.). Предлагали баснословные для меня суммы. Но находиться в одной компании с Макашовым, которого тоже пригласили в тарховский штаб, для меня было и эстетически, и этически невозможно. Были какие-то мои личные акции, которые совпадали. Когда, скажем, с лиманщиной боролся, возглавлял вместе с Андреем Федоровым (генеральный директор ЗАО «Коммерсант-Волга» – Авт.) комитет антилиманский. Но ни в каких штабах я не работал. Мне хватало моей зарплаты на то, чтобы жить моей жизнью. Писать, читать, выступать на фестивалях, ездить на «копейке». Но я же не слепой и не глухой. Я видел, как ничтожные, на мой взгляд, люди, обрастали джипами, и слышал, как они говорили о домах, которые строят за городом. Сегодня я езжу на «Калине», но для меня джип и загородный дом по-прежнему непомерный уровень богатства.

Ты не поверишь, но для меня тоже. Но я, тем не менее, не уверена, что журналистика – это такая профессия, где зарплату платят за то, чтобы журналист свою гражданскую позицию выражал.

– Тут есть две грани. На одной то, что мы называем публицистика или персоналистика. А это и интерпретация, и провокация, и оценка, и эстетика с этикой, и миссионерство тоже. На другой грани – репортерство. Украл чиновник 222 рубля. Так и пиши – украл 222. Сидел, потел и бездарно говорил на пресс-конференции – покажи. Не давай оценок – зритель будет их давать. Покажи, как потел. Процитируй. Так вот, на нынешнем самарском телевидении нет ни публицистов, ни репортеров. Все, абсолютно все занимаются пропагандой и агитацией или политической рекламой. Даже об искусстве нет вменяемых передач.

А были?

– Ну вот, скажем, добрый мой приятель Валерий Бондаренко. Он ведь почему мне добрый приятель? Да потому, что сидеть, в случае чего, мы с ним в одном лагере будем. А так мы очень разные. Больше того, в нормальном медийном пространстве могли бы быть оппонентами. Вкусы наши часто не совпадают, и со многими его интерпретациями я не согласен. Но он образованный и талантливый человек. И очень хорошо делал в своё время передачу о кино «Элита». Была вполне приличная передача у младшего Эйдлина. Из новостных – телегинская «Без пяти». На СКАТе шла. Жесткие такие репортажи в стиле «600 секунд», только без истерики, и чуть ли не раньше Невзорова Телегин их делать начал. Волковские «Огни города». Я не был в восторге от этих передач. Но там был человеческий язык, там была культура. И если бы можно было всех этих людей тогда собрать... У Самары было бы совсем другое телевидение.

А Саша Князев в эту кампанию не вписывается?

– Князевское телевидение – это китч и трэш. Достоевский, удешевленный до пределa. Но это хотя бы заражало.

Ну и что ты предлагаешь тем, кто работает на нынешнем телевидении? Поувольняться, что ли?

– Вот если бы это было возможно! Но даже я не могу себе этого позволить. И поэтому больше всего претензий у меня к себе самому как раз. Одно дело – двадцатилетние, которые делают на телевидении все эти паскудные монотонные репортажи, прославляющие чиновников. Они думают, что в этом и заключается их профессия. Но я-то знаю, что это не так. Я понимаю всю мерзость, в том числе и эстетическую, происходящего. А кто понимает, с того и спрос. Поэтому главные претензии у меня к себе. Я же тоже, выживая, иду на компромиссы. Потому что нахожусь в контактном пространстве со всякой бесовщиной. А вот если бы возможно было уйти и из самого этого пространства. Не подавать руки. В дворники уйти, сторожа, в кочегары. Землянику выращивать. Не очеловечивать своими «хорошими передатчиками» мерзкий режим, а там, в этой настоящей внутренней эмиграции, делать искусство. Мой внутренний девиз – слова Мандельштама: «За разрешенное искусство я бы бил писателей по голове и запрещал им иметь детей». Но осуждать я не могу никого. Потому что и я вписываюсь. Потому что «Южная трибуна», хоть и не о политике в чистом виде, но разрешенная передача. Есть неплохая передача «Тем временем», но и она заведомо разрешена. Заведомо разрешено говорить страшные вещи о 30-х и 50-х годах в документальных фильмах. Но попробуй скажи на тех же каналах правду о годах нынешних. «Дождь»? Я смотрел этот канал. После изгнания «Гражданина поэта» смотрю реже: стало понятно, что и «Дождь» – «разрешенное искусство». В Самаре, впрочем, даже этого нет. В Самаре даже эстетическая критика невозможна, потому что сразу становится политической. Фиктивное классическое искусство, пошлая драма. Можно об этом сказать?

Ой, да на нынешнем самарском «Эхе» то и дело об этом говорят!

– «Эхо» сведено властью в маргиналию. Как и любые разговоры, подобные нашему с тобой. И все мы комические персонажи. Новодворская же не комический персонаж, но она существует как комический персонаж. И те, кто выходит на Манежку 31-го, существуют как комические персонажи. Потому что, кроме того, что в любой момент нам могут заткнуть рот, могут еще и на любое наше слово сказать: если вы такие умные, почему такие бедные.

Слушай, а я знаешь, о чем сейчас подумала. Вот мы с тобой про телевизор говорим, а кто его уж так больно смотрит. Твоего круга люди, наверняка ж, не глядят. Наверняка, в интернете.

– Ну почему? Футбольные матчи смотрят, канал «Культура». И очень много на самом деле людей, которые смотрят всё – телевизор у них работает, не выключаясь.

И кто эти люди?

– Бюджетники и пенсионеры. Те, на кого и рассчитаны все предвыборные кампании. Нынешние бюджетники и пенсионеры по-прежнему потребляют весь этот пропагандистский корм. И, судя по голосованию, корм делает свое дело. Даже с учетом приписок. А почему? Да потому, что деньги этим людям дает власть, и все остальные для них демагоги, правы они или нет, потому что денег не дают. И тем не менее, есть, есть такая набирающая темп тенденция – уходить в интернет. И телезрители туда уходят, и телевидение. Я сам с помощью друзей, Виталия Лехциера и Ирины Саморуковой, пытаюсь создать нечто в этом пространстве. Уже появился сайт «Цирк Олимп», где вывешены все номера журнала (Вестник современного искусства Сергея Лейбграда «Цирк Олимп», выходивший с 1995 по 1998 год, – С.В.). И есть заставочка для видео.

Что за видео?

– Лекции, чтения, дискуссии, разговоры, как наш с тобой, видео акций, перформансов... Дело тормозит занятость. То есть, я-то научился пить чай, курить и почти не есть. Но у моих детей и внуков с этим пока проблемы. Ну и приходится, по-прежнему, на пяти работах работать – делать передачу о футболе, редактировать журналы, писать статьи, преподавать...

Google+

Р.S. Мы разговаривали в 2011-м. Тьма народу уже в интернете. А Сергей – на «Засекин.ру» главным образом. Ну и интернет-версия газеты «Цирк Олимп» вполне себе полноценно работает.

Ну и напоследок – Сережин стих. Один из моих любимых.

Бессмертная душа мерцает, как медуза.
Весь пригород – сплошной ударный домострой.
Лирический герой Советского Союза
не юноша уже, но все еще герой.

Он пьет по пустякам, он тварью льнет дрожащей
к ближайшему чулку и вкрадчивым губам,
он черные глаза, как хищный зверь, таращит
и припадает в снах к отеческим горбам.

Синдром, постмодернизм, стрептодермия, дура,
осенний лист дрожит, как мелкая купюра,
осенняя пора не слаще топора.
Но детство – это Рим, любовь и физкультура,
и садомазохизм с гитарой у костра.

Жизнь слишком хороша – всех красок светофора,
всех страхов и страстей домашнего террора,
дефектов речевых, намеков и молвы –
бессмертная душа, чугунная Аврора,
не вынесет в слезах, не воплотит, увы...