О дивный новый мир

Виталий Леонидович Лехциер

«Техника — это нечто, что человек отныне вынужден нести, как несут свой жребий; отказ от нее для него был бы равнозначен самоотрицанию», — писал в ХХ-м веке французский философ Габриэль Оноре Марсель. ХХI-й век. Мы говорим с российским философом Виталием Лехциером. И говорим мы о технике.

Часть I

К технизации мира, с середины прошлого века просто лавинообразной, отношение, как известно, разное. Потому как ее благами пользуются все, но одни при этом полагают, что технологии грозят гибелью человеческому, другие, напротив, видят в них панацею. Это я про профанное сознание, как понимаете, говорю. Но интересно, что думают на этот счет профессионалы? Например, философы.
— Интереcно, что вы меня спрашиваете о технике, когда я и мои коллеги — гуманитарии бывшего Самарского госуниверситета — фактически находятся в ситуации институционального принуждения к размышлению о технике. Поскольку вуз, возникший в результате присоединении СамГУ к СГАУ, остался по существу техническим, то гуманитарии должны, нам все время дают это понять, легитимировать свое существование в объединенном вузе. Я знаю, что идет борьба за то, чтобы в основополагающих документах нового университета (новой «дорожной карте») появилось слово «технический», а не слово «инженерный», потому что к слову «технический» гуманитарии еще так или иначе могут себя пристегнуть, а к слову «инженерный» уже никак.
Инженеры человеческих душ.
— Ну это метафора. А вот, например, «гуманитарные технологии» существуют, как и гуманитарная экспертиза новых технологий, которая чрезвычайно нужна. Дело в том, что так называемый вопрос о технике — действительно один из ключевых для современной философии, поскольку техника опосредует все фундаментальные структуры человеческого опыта, начиная с переживания времени и пространства и заканчивая возможными для человека режимами достоверности. Сегодня это уже не вопрос метафизики, а огромное поле для конкретных эмпирических исследований, которые бы выясняли, что именно та или иная технология — электричество, интернет, автомобиль, лифт, фотоаппарат, даже простой дверной доводчик — привносит, как говорил Маршалл Маклюэн, в «человеческие дела». Как технология меняет наше восприятие, как «расширяет» человека вовне, перестраивая всего его обычные функции и способности. Короче, какие антропологические и политические следствия она несет. Есть, например, понятие «антропотехники», введенное философом Петером Слотердайком и обозначающее современный симбиоз человека и техники и участие последней в процессах незавершенного антропогенеза.
И как вам это все? Все эти технические навороты. Они губительны для человеческого в нас?
— В философии техники ХХ века есть точка зрения, что техника порабощает человека, вызывает опасные последствия для человеческого сознания и бессознательного, для социальных отношений. Но также есть и мысль, что техника имеет большой эмансипаторный и сотериологический потенциал, то есть является чуть ли не источником спасения. В последнее время о технике пишут как о самостоятельном акторе, полноправном партнере человека по коммуникациям, наряду с человеком участвующем в сборке реальности, которую мы по привычке называем «социальной». Должен сказать, что я не занимаюсь философией техники как самостоятельным направлением и не преподаю этот предмет. Но я участвовал в двух проектах, которые связаны как раз с гуманитарной экспертизой новых технологий. Вот об этом могу рассказать подробней. Один из них касается биотехнологий. А второй, я отчасти был его инициатором, связан как раз с анализом того, как гаджеты в руке студентов и преподавателей меняют классические аудиторные коммуникации — лекции, семинары и проч.
Можно сначала о биотехнологиях? Гуманитариям должна быть, полагаю, эта тема крайне интересна.
— Действительно, ведется огромное количество гуманитарных исследований в этой области. Этическая рефлексия трансплантологии, киборгизации, гибридизации человека с живым и неживым, тема конца человеческой исключительности... Масса направлений. Всплеск интереса к этой тематике начался, как только расшифровали геном человека. Его официальный черновик был опубликован в 2000-м году, а в 2003-м вышел окончательный вариант, хотя исследования продолжались еще 10 лет. Но уже в 2001-м вышла, например, книжка немецкого философа Юргена Хабермаса «Будущее человеческой природы», речь в которой идет о новых генных технологиях, которые делают возможными, так называемую, позитивную евгенику. Негативная евгеника — это такое генетическое вмешательство в человека, которое...
Ухудшает его природу?
— Наоборот. Негативная евгеника — это евгеника с терапевтическими целями. Когда вмешательство устраняет ген-мутант с целью исключить развитие патологии. Но если технически стала возможна негативная евгеника, то не означает ли это, что неизбежно наступит и время евгеники позитивной? То есть, вмешательства с целью формирования тех или иных качеств.
Под какую-то задачу.
— Под какую-то задачу. Программирование каких-то предрасположенностей, наклонностей. Есть принцип технологического императива: то, что становится возможным технологически...
Оно и будет осуществлено.
— И с этим ничего не поделаешь. Запретить невозможно. Можно только совокупными усилиями человечества вырабатывать гуманитарный ответ. Этический, юридический, политический...
А его очень надо выработать.
— Конечно. В том числе и потому, что, как Хабермас пишет, позитивная евгеника чревата существенными проблемами для человеческой автономии, постольку человек будет жить с сознанием того, что в его геноме есть некие чужие замыслы, замыслы третьих лиц, некая необратимая генетическая программа. Сможет ли он таким образом быть полноценным автором своих действий? Что произойдет c чувством свободы? Вот эта самооптимизация человеческого вида, самоинструментализация, как говорит Хабермас, может стать источником «запутавшегося сознания». Источником напряжения между естественностью и сделанностью. Более того, она может пошатнуть фундаментальные константы человеческого существования, которые базировались на его природном, естественном происхождении. Вполне вероятно, что человек со всем этим справится и переплавит генетические программы в какую-то новую конструкцию индивидуальной свободы. Но ведь, возможно, что и не справится, и это, как говорит Хабермас, не может не вызывать тревогу.
И какой вид биотехнологии был предметом вашего исследования?
— Вместе с коллегами из Института философии РАН (Сектор гуманитарных экспертиз и биоэтики, руководитель проекта проф. П.Д.Тищенко) я занимался гуманитарной экспертизой геномной медицины, которая сейчас как раз институциализируется по всему миру, преодолевая некоторое сопротивление врачей. Вышло уже два наших сборника о новом явлении. Называют эту медицину по-разному. Например, персонализированной. Я использую термин медицина 4П, потому что он охватывает сразу все четыре ее способности: способность к предикции (предсказанию), способность к превенции (упредительному воздействию), к персонализации (учету индивидуального генетического профиля человека) и к партисипативности (вовлечению человека в процесс лечения). Суть медицины 4 П в том, что в результате определенной молекулярно-генетической диагностики (в частности, посредством секвенирования твоего генома) у тебя выявляются потенциальные риски развития тяжелых заболеваний, причем задолго до их клинических проявлений. Например, вам делают тест и говорят, что через 15 лет у вас будет рак кишечника. Или через 20 лет — болезнь Паркинсона. И нужны превентивные меры: превентивная фармакотерапия, изменение образа жизни...
Хирургическое вмешательство, на которое решилась Анджелина Джоли.
— Да, она сделала (это публичный кейс) двойную мастэктомию и еще кучу всего себе удалила, сократив, как ей сказали врачи, c 87% до менее, чем 5% риск развития рака молочной железы, от которого умерла ее мать. Превентивная хирургия, конечно, радикальный ответ на предсказания, характерный для американской медицины. Но в целом предиктивная сила геномной медицины действительно может породить совершенно новые феномены в человеческой жизни. Изменения произойдут в том, что философы называют способами экзистирования. Во-первых, это будет массовое производство тревоги. Потому что вам говорят о том, что с вами случится через 15-20 лет, но...
Не факт, что случится.
— Дело в том, что эти предсказания освещены авторитетом научного знания, поэтому их будут принимать во внимание. Но лаборатории считают риски по разным методикам, результаты расчетов будут разнится, плюс — деятельность таких лабораторий поддается логике коммерциализации. Но главное, что предсказания невозможно будет верифицировать, а значит, что неопределенность, с ними связанную, невозможно преодолеть. Это-то и будет порождать тревогу во всех ее модусах, вплоть до самых патологических. Кроме того, мне кажется, что медицина 4П реанимирует архаический концепт судьбы. Сегодня судьбы у человека нет. Современный человек живет в секулярном мире, и он, как говорили экзистенциалисты, есть проект самого себя. А медицина 4П выдает нечто вроде генетических скрижалей.
Дескать, вот вам что на роду написано.
— Да, такой генетический провиденциализм. Я называю это ситуацией нового Эдипа. Эдип пришел, как мы помним, к оракулу — сделать своеобразный тест на сыновство...
А ему выдали про его будущее.
— Кстати, нарушая, как сегодня бы сказали, право на незнание, которое записано во всех международных конвенциях. Человеку сообщают его будущее, и он должен будет решать: начинать или нет превентивные меры. Между прочим, генетические паспорта уже выдают. И в России они стоят в районе 30 тысяч рублей, хотя такие паспорта — еще далеко не полногеномный скрининг.
30? Недорого.
— Недорого. Вопрос в том, хотим ли мы в принципе знать свое будущее.
Вы хотели бы? Знать?
— Тут возникают совершенно неразрешимые этические коллизии. С одной стороны, есть право на незнание. Ты имеешь право не знать свой диагноз. Оно вытекает из этики автономии. Но есть еще этика коммунитаристская, этика ответственности, Ты же свои гены детям передаешь. О ком мы должны думать в первую очередь? О себе или о потомстве? Каждый будет решать сам. Но это коллизия.
Как эту медицину встречает общество?
— У нее много адептов по всему миру, в том числе и в России. Есть среди сторонников медицины 4П даже такие горячие головы, которые считают, что без глубинных генетических тестов работодатель и на работу-то не должен никого брать. Это, конечно, нарушение всяческих прав. Медицину 4П называют революцией в здравоохранении, потому что современная медицина — это медицина патологии, а геномная медицина призвана как бы до патологии не допускать. И предполагается, что никаких классических врачей не будет, будут только генетические консультанты, поэтому далеко не все врачи в восторге от этого научного новшества. Это будет очень эзотерическое, узко-специализированное знание, рядовой человек окажется еще более зависим от такого эксперта, чем сейчас — от врача. Но в целом будущее рисуется радостным. Один из пионеров этого движения, основатель и руководитель Национального исследовательского института генома человека (США) Фрэнсинс Коллинз в 2010-м году написал книжку «Язык жизни: ДНК и революция в персонализированной медицине» и в последней ее главе в художественной форме набрасывает такую футурологическую альтернативу. В 2000-м году рождается девочка по имени Hope, то есть надежда. И дальше автор дает два образа ее будущего. В одном медицина 4П уже вошла в повседневность. Надежда делает сначала себе секвенирование генома, потом — мужу, потом ребенку. Все они носят «умную» одежду, которая в режиме реального времени информирует специального провайдера о состоянии здоровья. И что бы с ними ни происходило в жизни, секвенированный геном служит навигатором для тех, кто оказывает медицинскую помощь.
И живут они долго и счастливо.
— На момент повествования Надежде 110 лет. А в другом мире, где не доверяют медицине 4П, рожденная в 2000-м году девочка не проживает и половины генетически отпущенного ей срока. И рано умирает ее муж, не заметивший рак кишечника. Вместе с тем за последние десять лет не было года, чтобы в том или ином известном медицинском журнале именно в связи с геномной медициной и ее возможностями не появилась статья, в которой бы не обыгрывались два английских слова: hope и hype. То есть надежда или все-таки шумиха, шум из ничего? Очень известные врачи пишут и о том, что есть повод для надежды, а надежда на биотехнологию вообще характерна для современного общества. С самого начала эпохи модерна. Но те же или другие врачи пишут о медицине 4П и с большим скепсисом. Пишут, что маркетинга здесь пока больше, чем реальных достижений, что по-прежнему проще слетать на луну, чем победить рак.
То есть, в профессиональной среде отношение двойственное. Но назад дороги уже нет?
— Нет. И мы можем только вырабатывать, как я уже говорил, гуманитарный ответ.

«Свежая газета. Культура»

Часть II

В начале разговора вы упомянули еще об одном проекте, связанном с гуманитарной экспертизой новых технологий, в котором принимали участие. И это были коммуникационные технологии.
— С коллегами по кафедре методологии социологических и маркетинговых исследований (руководитель - д.с.н., проф.А.С.Готлиб) — мы изучали влияние новых цивилизационных факторов на академические форматы взаимодействий и вообще на высшее образование. Расскажу о гаджетах. Исследование было эмпирическим: мы записали на видео студентов во время их занятий в университетской аудитории. Студенты не знали, что идет съемка — была придумана легенда, объяняющая, почему в аудитории стоят две камеры. Во время пары был и лекционный фрагмент, когда студенты сами выбирают степень своей вовлеченности. А потом преподаватель задал им несколько вопросов разных типов для письменных ответов до конца пары. Нас интересовало, с какой регулярностью и в какой момент на занятии студент чаще всего заходит в интернет и чем он там занимается. Полтора часа съемки. А потом мы продемонстрировали видео студентам на большом экране с почти посекундным его обсуждением — мы спрашивали, что именно они в тот или иной момент делали, когда обращались к гаджету. Многие из них были в шоке от того, как часто (каждые несколько минут!) они ныряют в свои смартфоны и планшеты, и даже просто возятся с ними. И нам, и им было очень любопытно и весело наблюдать, как они борются с соблазном взять во время лекции в руки телефон. Кто-то отодвигает его на конец стола, кто-то накрывает чехлом, убирает в сумку, но через какое-то время рука сама к этой сумке тянется. В результате мы выявили 7 видов неафишируемой цифровой активности во время аудиторных занятий с использованием гаджетов. «Неафишируемой» в том смысле, что активность эта не была совсем скрываемой, но и демонстративной тоже не была – такая характерная двусмысленность в поведении.
А что за виды?
— Переписка по электронной почте с третьими лицами, общение в соцсетях, ведение блога, чтение новостей, механическое прокручивание френдленты, фотографирование заданий и пересылка их своим одногруппникам с других парт... Любопытно, что первая реакция даже на творческое задание у большинства студентов в группе — это обращение к интернету. Мы потом узнали также, что когда они ищут ответ на тот или иной вопрос, то действуют по такому алгоритму: гуглят, проходят по ссылке, и, если текст небольшой и простой, берут в пользование, если сложный или длинный, переходят к другой ссылке. Все это делается очень быстро.
Лекцию они, наверняка,тоже на айфон записывали?
— Конспектирование уходит в прошлое. Причем, для преподавателя новая реальность начинается, едва он входит в аудиторию. Потому что, входя сегодня в студенческую аудиторию, он фактически оказывается в неограниченном критическом сообществе. Былая закрытость аудитории взломана. Закрытости больше не существует: то, что преподаватель говорит, может тут же транслироваться студентами в интернет. Это бессмысленно запрещать. И это совершенно другая степень ответственности для преподавателя. И это хорошо, потому что в закрытых аудиториях, с профессиональной точки зрения, творится порой такое... Как и в медицинских палатах, кстати. Мы с вами говорили об угрозе диктата со стороны специалистов медицины 4П. Но и власть традиционного врача над пациентом огромна. И вот тут ситуация тоже меняется. И меняют ее те же самые технологии. Появился даже термин «пациент-2.0».
Сейчас, конечно, сложней властью злоупотребить. Есть опасность обнаружить в сети компроментирующее видео.
— А пациентские сообщества онлайн? Поддержку, которую получают тяжело больные люди в сети, трудно переоценить. Это очень важная вещь. Особенно для общества, в котором превалируют хронические заболевания, то есть, для «общества ремиссии», есть такой термин в медицинской антропологии. И это уже даже не отдельные какие-то сетевые группы, а движение, которое развивает электронные формы коммуникации пациентов и их взаимопомощь. Став частью этого движения, человек уже не безоружен перед врачом и медицинской институцией. Даже находясь в больничной палате. Одна из серий «Доктора Хауса» посвящена была как раз этой теме, если помните. Человек попал в больницу, ему делают всякие тесты и никак не могут поставить диагноз. Он размещает свои анализы в экспертном интернет-сообществе и получает от одного из его представителей диагноз по факсу. Точный диагноз — и раньше, чем до точного диагноза догадались сотрудники клиники. У нас, к слову, было отдельное исследование пациентских практик на форумах. Мы выясняли, что запрашивают люди, что советуют друг другу. Новая реальность. И медики уже не могут ее игнорировать.
Как и вузовские преподаватели.
— Конечно. Возникли новые требования к лекции. Преподаватель должен теперь читать уникальные авторские курсы, а не просто информировать, как раньше, потому что интернет заполнен информацией. Преподаватель должен предлагать анализ и интерпретации. При этом полезно было бы ему понимать, что конкурирует он отныне с онлайн-курсами из самых разных университетов, и зачастую это очень хорошие курсы. То есть, преподаватель сегодня находится в совершенно новой конкурентной среде. И он должен еще более активно работать на ситуативную включенность студента. Поскольку гаджеты с мобильным интернетом привели к тому, что локальная коммуникация находится теперь в очень серьезной конкуренции с глобальным миром, а глобальный мир всегда интересней локального. И это мы наблюдаем везде — не только в университетских аудиториях. Везде локальное конкурирует с глобальным. И, если локальное встанет в позу, то оно, думаю, проиграет. Локальное должно включать в себя глобальное. Иного пути нет. И наиболее продвинутые, умные преподаватели так и делают. Они не запрещают гаджеты. Напротив, предлагают пользоваться гаджетом в поиске какой-то оперативной информации: значение слова, перевод, справка и прочее. Это работает и на интенсификацию аудиторного опыта, и на вовлеченность студента. Хотя с вовлеченностью есть проблемы и тут. Не понятно: когда студент смотрит в экранчик, он еще на лекции, семинаре или уже ушел в иные миры.
Но сопротивление бесполезно.
— Оно бессмысленно. Хотя, когда мы проводили исследование, то сталкивались с преподавателями, которые требуют отключения гаджетов. Но это проигрышная стратегия.
Тряски начнутся.
— Конечно, появилось цифровое поколение. Оно привыкло к цифровому стилю жизни. Есть статистика. Два года назад американские и европейские студенты и школьники обращались к гаджету 150 раз в день. Каждые 6 минут. Если учесть, что они коммуницируют с несколькими медиа одновременно, то время их потребления доходит до 11 часов в день. Термин даже новый появился...
Мультизадачность. А вы за собой в этом смысле наблюдаете?
— Я тоже цифровой. И сетевой. Я — человек фейсбука. Постоянно в интернете. И часто в два экрана. Сижу за стационарным компьютером, а рядом — смартфон. При этом в компьютере могу выполнять параллельно несколько задач.
И вас тоже начинает подтрясывать, когда вы долго вне сети?
— Да, такая зависимость есть. Я коммуникативно зависимый. Но это еще и профессией предопределено: огромное количество интернет-ресурсов, с которыми я сегодня работаю. Но и коммуникация, например, на фейсбуке, в профессиональном смысле для меня важна. Это ежедневная и постоянная коммуникация, и это связано еще с рядом моих социальных активностей. Как, например, соредактора интернет-портала («Цирк Олимп+TV», — С.В.). Но, наверное, нужно все-таки поменьше сидеть в ФБ. И, к слову, некоторые мои коллеги от сетей отказываются. Переходят на переписку по электронной почте.
Я вообще слышала о возникновении некоей сетевой фронды.
— Меня самого совсем еще недавно в шутку называли гаджет-диссидентом, потому что у меня не было смартфона. Но буквально несколько месяцев назад дети настояли, и я купил смартфон. И стало еще хуже. Мобильный интернет — это же непрерывное окликание. Вот это позвякивание в смартфоне, оно же постоянное и иногда очень мешает. Особенно, когда ты за рулем. И это совершенно новая ситуация.
А не возникает у философа усталости от перманентной интерактивности? Не хочется ли философу ото всего этого отгородиться, просто посозерцать, в себя углубиться, поразмышлять в одиночестве?
— Возникает. Но представление о том, что философия одинокое размышление — неверное представление. Философия — это публичный диалог. Начиная по крайней мере с Сократа — это размышление вслух, аргументация, рождающаяся в дискуссии. А фейсбук же невероятная дискуссионная площадка. Конечно, там все зависит от френдленты. Но твоя френдлента — это твой и только твой выбор, и при желании ты можешь обрести экспертное сообщество и ежедневные профессиональные коммуникации, которые вне сети возможны лишь от случая к случаю. Поэтому усталость возникает, но без сети я себя уже не мыслю.
Притом что жили и в досетевую эру. А вашим студентам даже уже и тяготы соединения через модем неведомы. У них по-другому мозг работает?
— Я не могу говорить о мозге, я могу говорить о практиках. Хотя в рамках своих исследований читал данные психологов. В частности, исследования того, как влияет коммуникативная гиперстимуляция на когнитивные процессы. Например, на способность концентрации, способность размышлять о чем-то долго. И там совершенно разные результаты. Одни говорят, что, действительно, эта способность утрачивается. И чуть ли не вводят такое понятие, как цифровое слабоумие. Но другие, наоборот, говорят, что именно то поколение, которое может быстро переключаться, которое способно к мультизадачности, и показывает лучшие результаты в обучении. И оно наиболее адаптивно. Наиболее приспособлено и к современной, и к будущей жизни. И только эти люди добьются успеха. Однако сам я постоянно сталкиваюсь с неприятными эффектами цифровых технологий. С плагиатом, например. Или подменой научного исследования компиляцией, которая сейчас технологически очень легко осуществима. Или с упрощением в виде ситуативного (на занятии) довольствования первой попавшейся в сети информацией.
Говоря с Лехциером, который, кроме того, что философ, еще и поэт, не могу не спросить о влиянии новых, компьютерных прежде всего, технологий на поэзию.
— Конечно, новые медиа принесли и новые тенденции в поэзию и вообще в искусство. Возникли новые жанры. Например, питерские коллеги продвигают поэзию дорвеев — тексты, состоящие из поискового спама, генерируемые по специальным статистическим алгоритмам поисковыми программами. Есть поэты, увлекающиеся стихами, которые получаются из ляпов программ перевода. Есть цифровой арт, в котором синтезируются разные медиа и которые возможны только в цифре. Ну и, конечно, появление соцсетей внесло коррективы и в поведение поэта, сократив до минимума дистанцию между автором и читателем, скорость доставки текста до читателя и сделав возможным получение мгновенной обратной реакции на твое стихотворение у достаточно широкой аудитории. Разумеется, роман в сети не повесишь, но небольшой текст — вполне. В некотором смысле интернет и, в частности, сети скорректировали функции литературных журналов. Они уже не столько место встречи читателя и текста, сколько исключительно место легитимации этих текстов в качестве значимой или незначимой литературы, место выстраивания контекстов.
А авторитет бумажной книги падает?
— Пока еще бумажная гутенберговская эпоха...
Не сдается?
— Я бы даже сказал, превалирует. То есть, если речь идет о поэтической подборке, то, думаю, здесь сетевая и бумажная публикации равны по статусу. Если, конечно, сетевое и бумажное издание одинаково авторитетны. Но вот книга, цельная книга автора, мне кажется, по-прежнему в бумажном виде имеет более высокий статус. Но если опять же речь идет об авторитетном издательстве, об определенной книжной серии. Именно поэтому, кстати говоря, я и мои коллеги-соредакторы электронного литературного портала («Цирк Олимп+TV», — С.В.) Сергей Лейбград, Ирина Саморукова и Ирина Тартаковская, решили делать еще и специальную серию обычных бумажных книг в качестве приложения к нашему сайту. Мы издали уже 13 книг. Хотя, возможно, это всего лишь свойство поколения, с гутенберговскими привычками не расставшегося.

Вопросы задавала «Свежая газета. Культура»

Виталий Леонидович Лехциер

(Родился 24 июля 1970, Ташауз) — поэт, философ, cоредактор электронного литературно-аналитического портала «Цирк Олимп+TV» и одноименной книжной поэтической серии. Окончил филологический факультет Самарского госуниверситета (1993), доктор философских наук (2007), профессор Самарского национального исследовательского университета им. С.П Королева, член совета Ассоциации медицинских антропологов России. Как поэт публиковался в журналах «Воздух», «Волга», TextOnly, «Дети Ра», «Цирк Олимп», «Золотой векъ», «Новая юность», на порталах Syg.ma, в антологиях «Нестоличная литература», «Девять измерений», «Поэтический путеводитель» и др. Автор шести книг стихов, четырех философских монографий, в том числе «Введение в феноменологию художественного опыта» (2000), «Феноменология «пере»: введение в экзистенциальную аналитику переходности» (2007), более ста пятидесяти статей и эссе в различных периодических изданиях, в том числе «Логос», «Топос», «Новое литературное обозрение», «Социология власти», «Социологический журнал», на портале «Гефтер» и др. Участник и лауреат ряда международных и российских литературных фестивалей, куратор ряда региональных литературных акций, в том числе семинара «Антропология поэтического опыта» (2012—2013) и «Поэтическая логоцентрика» (2013—2017).