Светлана Внукова
Про людей. Субъективно, подробно, в деталях, частностях, монологах, диалогах и от третьего лица

«Сталинка» и окрестности

Ирина Лукьянова

Сталинками называют здания в стиле неоклассицизма, какие Советский Союз начал строить в конце 30-х годов прошлого века. 4 ноября 1955 года вышло постановление ЦК КПСС и Совмина СССР «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве», и большой архитектурный стиль сменила функциональная типовая архитектура. Но отголоски эпохи советского монументального классицизма местами слышны были вплоть до 60-х. Именно отголоски: послевоенные сталинки, по-прежнему основательные и даже величавые, были, как того требовала новая генеральная линия в сфере зодчества, начисто лишены какого-либо декора. Ценители большого стиля называли их «ободранными сталинками». Но обитателям бараков, так называемого «частного сектора» и даже новеньких хрущевок и такие сталинки казались вполне себе дворцами. В одном из таких «дворцов» и получила жилье семья самарской журналистки Ирины Лукьяновой.

— Циолковского, 7. «Cталинка» против военного госпиталя. Такая, буквой «Г»: часть дома — по Циолковского, а часть — по Осипенко, и окна нашей квартиры, кроме кухонного, выходят на Осипенко. Дедушке эту квартиру дали в 57-м. Ни библиотеки, ни фонтана, ни высоток — ничего этого не было. Проспект Ленина и Осипенко застраивались уже на моих глазах.

Дед мой в войну был начальником санитарного поезда. Потом главным венерологом 4-го Украинского фронта. В Куйбышев его перевели в 48-м. В конце 40-х — начале 50-х он был главным венерологом Приволжского военного округа, а в госпитальной поликлинике работал до 71-го года. До самой смерти практически.

***

Чудо, что в Самару он приехал не один, а с семьей...

41-й год. Дедушка с бабушкой, моей мамой, моей тетей и моей прабабушкой, бабушкиной мамой, живут в Вильнюсе. Два года как Литва присоединена Советским Союзом, и Вильнюс — место службы деда. 23 июня в город вступают немцы, а за день до этого семьи военнослужащих грузят в эшелоны и отправляют как будто бы в эвакуацию, но на самом деле... навстречу фашистским войскам. Неизвестно, были ли это ошибка или умысел, но поезд тут же разбомбили, а тех, кто не погиб, собрали в гетто. В том числе мою прабабушку 56-ти лет, мою 34-летнюю бабушку, 3-летнюю маму и 12-летнюю тетю. Бабушку угнали на работы награницу Германии и Франции, а прабабушку с девочками — в Алитус, в концлагерь. И они были там два года.

И там было все. И кровушку из деток откачивали. И там они должны были сгинуть, но немцы разрешали фермерам брать из концлагерей батраков. Пришел литовский фермер брать батраков и взял: мою прабабушку, мою тетю и мою маму. Привел домой, жена фермера увидела этих его «батраков» и сказала все, что она о нем думает, но на новых не поменяешь. Так мои родные выжили. Работали у фермера до освобождения Литвы.

Затем началась история с лицами, находившимися в плену и на оккупированных территориях. Детей и прабабку не сильно трясли, а бабушка-то вернулась только в 46-м через фильтрационные лагеря. И ничего не рассказывала. Никогда. Просто молчала. Единственное, что я знаю, — это история иконки, которую она хранила и которую теперь храню я. «Матка Боска» со стершимся ликом в серебряной оправе: когда бабушку вместе с другими женщинами гнали этапом в Германию, эту иконку ей на шею надела полячка со словами: «Пани, она вас сохранит». Полячку эту потом на глазах у бабушки расстреляли: она не могла идти.

Ну а дед встретил победу в Чехословакии, и ему таки удалось всех найти: жену, детей, тещу. Сначала собрал в Кутаиси, где служил сразу после войны, а потом привез в Куйбышев.

***

10 лет они жили на территории госпиталя, деля барак с семьей еще одного врача, потом переехали в «сталинку». Ее толькотолько построили, и там было много семей госпитальных врачей и вообще медиков.

Если кто-то в доме заболевал, медицинская часть жильцов нашего дома устраивали многолюдные консилиумы. Довольно много в доме было и сотрудников строительного треста. Инженеров большей частью. В соседнем подъезде жили семья известных самарских музыкантов Кац и потрясающая татарская семья, такая классическая, многодетная, правоверная. И когда у них случались похороны, мы, дети, тайком и вот с такими глазами наблюдали весь этот удивительный для нас обряд. Обернутое тканью тело мужчины, только мужчины, быстробыстро проносят по кругу. Во дворе перед домом палисадничек, вот они его обегали...

И двор у нас был совершенно роскошный. Со стороны Ново-Садовой его ограничивали общаги строительного института примерно одного с нашим домом года постройки. За общагами — пустыри, в районе Первомайской — бараки. И к нам, «буржуинам», жившим в каменном доме, периодически наведывались выяснять отношения «пролетарии» из бараков.

Все остальное пространство вокруг дома занимал частный сектор. Тут Никольский мужской монастырь был, и поселочек на холме у Волги называли Новым Афоном. Вся территория вокруг КИНАПа была в маленьких домишках. Это было тревожное место, периодически мужики с топорами друг за другом бегали: народ горячий.

И к Волге в ту пору не так-то просто было и выйти. Мимо госпиталя к Волге шла длинная деревянная лестница. Детей, конечно же, одних на Волгу не пускали, но можно было сбежать. И я сбегала, хотя считалась правильной девочкой. Все правильные дети нашего двора делали это.

И все крыши нашего дома мы облазили, и не было гаража, с которого мы бы не прыгали в снег. И, естественно, удирали на Волгу. Ума хватало не кататься на льдинах, но пойти купаться, когда в Волге градусов тринадцать, это запросто. Двор наш имел ворота, и на ночь они запирались, за чем внимательно следил дворник. И поэтому ночью во дворе — ни души. Зато днем... Новый дом, и относительно молодые люди в нем поселились, и большей частью с детьми. И играли мы всей этой толпой. Играли запоем. В клёк. Выставлялась консервная банка, отмерялось определенное расстояние, и такой длинной палкой надо было эту консервную банку сбить. Могли неделю в клёк играть. До одури.

Потом начинались кондалы: «Кондалы! — Скованы! — Раскуйте! — Кого? — Друга моего!» А ножички? По весне. Или после дождя. Земля влажная, и ножичек так мягко входит в землю... Ну и, конечно, казакиразбойники...

***

В нашем доме был детский сад, а во дворе игровой городок, где детсадовские гуляли. Я смотрела на детсадовцев с завистью. Смотрела-смотрела, а потом заявила родителям, что я у них лишенный детства ребенок, потому что не могу ходить в детский сад. И в этот наш детский сад я и пошла, но очень быстро поняла, насколько была не права, считая себя несчастным ребенком. Там же спать надо было после обеда — в игровой комнате на маленьких раскладушечках. Раскладушечки мне очень даже нравились, но я терпеть не могла спать днем. Ну и как-то на прогулке я сказала воспитательнице: «А знаете что? А я, наверное, пойду домой». На этом мое детсадовское детство закончилось и опять началось дворовое.

Дети любят создавать всякие тайные организации. И у нас было общество защиты собаки Динки. Каждый двор имел тогда свою собаку. И, как правило, Динку. Книжка же была замечательная «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви». Фильм по ней сняли, тоже чудесный. И это было очень популярное среди собак имя. Но только не Динго — Динка! Удобней же выговаривать. А всегда ездили собаколовы. Ненавидели мы их страшно! У них была машина, фургон такой, и, когда проносился слух, что они едут, мы Динку прятали. В нашем доме магазины были — хлебный, мебельный, а там же коробки картонные, и мы сделали из этих коробок Динке конуру за гаражами и вот там ее прятали. Кормили всем двором. Что касается сексуального воспитания, которое в советское время было тоже, как правило, дворовым, то никаких скабрезных картинок и надписей я не помню. Но в бутылочку-то играли. А когда поменьше были — в бумажных кукол. Рисовали кукол в купальниках, вырезали. Потом рисовали им платья с выступами на плечах, с помощью которых крепили эти платья к куколкам. А глазочки и бусинки у нас и мальчишки собирали. Это же была такая ценность, глазочки и бусинки! И я была такая гадость, что ради этих глазочков и бусинок раскорежила прекрасную чешскую бижутерию...

***

Пять лет назад переехала, но на Циолковского бываю часто: там сын мой живет и моя тетя. И странная вещь: в последнее время, подходя к дому, все чаще вспоминаю, что в его подвале, кроме котельной, было еще и бомбоубежище. Вход шел как раз через наш подъезд. Сейчас бомбоубежище залито водой с нечистотами, а дом, в котором оно находится, ждет своего первого капремонта. То ли в 2018-м, то ли после второго пришествия.

Иногда, правда, кто-нибудь вспоминает, что в доме нашем живут заслуженные люди. Тогда могут во дворе кое-где новый асфальт положить. Или подъезд подкрасить. Или еще какой-нибудь подвиг совершить.