Роман как психотерапия

Андрей Олех

Его зовут Андрей. Фамилия у него Олех. Мы сидим на втором этаже «Вива Ленда». В кафе. Он взял кофе, я взяла чай. Обстановка уютнейшая, но говорим мы о тяжелых вещах.

Мы говорим о Безымянлаге. Об исправительно-трудовом учреждении и одноименном романе, который Олех и написал. Написал, вышел с ним в финал премии «Дебют» и получил от Эксмо предложение книгу издать. Роман издан, и вы можете его купить. Ну, например, в «Метиде».

«Ветер гонял метель, и в темно-сером неярком свете зимней зари проступала то одна, то другая часть невысокой горы трупов, положенных друг на друга штабелями. Их было около трехсот, голые и в нижнем белье, сине-белые тела, покрытые снегом и ледяной крошкой. Неверов заметил, что глаза многих открыты, но побоялся в них заглянуть».

— Я, когда узнала об этой твоей книге, Андрей, подумала: какой смелый парень. После свидетельств Горбатова, Гинзбург, Жженова, Бухариной, Флоренского, Шаламова...

Разумеется, я понимал, в какую тему влезаю. Понимал, с кем меня будут сравнивать. Хотя какое может быть сравнение. Все эти люди через весь этот ужас прошли. Это личная трагедия каждого из них, и то, что они написали об этом — подвиг. Я — совершенно другое дело. Я не был в ГУЛАГе. Мне посчастливилось. Но и мне было важно сказать об этом. По нескольким причинам. И одна из них в том, что ГУЛАГ для нашей страны — это нерешенная проблема.

Ожесточенные споры идут. До сих пор. Когда и живых свидетелей уже почти не осталось. Но я как раз и не хотел ни с кем спорить. Мне важно было посмотреть на ГУЛАГ глазами человека, не стоящего ни по одну из сторон.

Получилось или не получилось — другой вопрос. Но именно этого я добивался. И именно поэтому стремился максимально убрать себя из текста. Я вообще не люблю, когда в тексте много автора. То есть, как у любого человека, знающего историю своей страны, у меня, конечно же, есть мысли по поводу ГУЛАГа. Но тут я прямо задачу себе поставил — максимально отстраниться и посмотреть на происходящее с разных точек зрения. Отсюда и выбор героев.

— Следователь Неверов, которого командируют в Куйбышев с тем, чтобы он разобрался в обстоятельствах смерти начальника снабжения Безымянлага и его заместителя, инженер одного из строительных участков Зимонин, и зэк.

Седой зэк. Человек без имени. У лагеря нет имени — Безымянлаг. Ну и у этого заключенного имени нет. Так вот, три героя, а в книге — три части, и каждая часть — это история гибели лагерных начальников глазами одного из героев.

— И длится эта история три дня. Отсыл к Солженицыну?

Ну да, есть перекличка с «Одним днем Ивана Денисовича». Но на самом деле мне просто нужно было уплотнить повествование. Я только что закончил второй роман Безымянской трилогии. Я ж трилогию задумал. Вторая книга называется «Улица Свободы», и вот там события разворачиваются на протяжении 9 месяцев. Это 75-й год. То, что называют теперь эпохой застоя. Ну и в романе время как бы застыло. А в «Безымянлаге» мне нужно было наоборот повествование до предела сжать. Иначе не показать напряжения, в котором существовали люди. Ноябрь-декабрь 41-го. И время само по себе тяжелое, да еще обстоятельства жуткие — каждый шаг, каждое действие, каждое слово могут иметь самые страшные последствия.

— Сюжет «Безымянлага» — вымышлен?

Коррупция в высшем руководстве лагеря не задокументирована. Но есть множество дел о хищениях среди сотрудников рангом помельче. Так что это не абсолютный вымысел, хотя реальных прототипов у героев нет. Это такие собирательные образы. Но обстоятельства — реальны, и это такая реальность, что очень трудно было, признаюсь, сохранять ту самую отстраненность. Очень. И в какой-то момент, к концу третьей части, к счастью, я поймал себя на том, что не могу отделаться от мысли: а как бы я поступил на месте героя? И это был очень тяжелый лично для меня момент, потому что я понял, что не знаю, как бы я поступил.

— «Как вежлив ты в покое и в тепле. //Но будешь ли таким во время давки//На поврежденном бурей корабле//Или в толпе у керосинной лавки?» Постоянно задаю себе этот вопрос. Ответ тот же — не знаю.

Удивительно, мне кажется, как раз не это, а то, как легко люди судят. Те же сталинисты. В последние годы они все активнее выступают. И хорошо, что у них есть такая возможность. Я в этом смысле абсолютный либерал: любой человек имеет право на то, чтобы открыто заявлять о своей позиции. Но я считаю, что в их аргументации есть ошибка. Очень простая логическая ошибка.

Они видят себя только на стороне судей. Но, как показывает история, история того же Безымянлага, и у меня в романе это есть, ты можешь очень легко превратиться из судьи в подсудимого.

Сколько сотрудников НКВД стали жертвами чисток в том же 37-м, или в 38-м. А 53-й возьмите. 16 лет прошло с 37-го. Всего ничего по историческим меркам. Но вот уже осужден Берия.

— О жанре романа хотелось бы еще поговорить. Это же детектив...

Я считаю, что книга, о чем бы она ни была, должна увлекать. Поэтому да, мой «Безымянлаг» — это детектив, но это... не детектив. Писатель Илья Кочергин прислал мне свою рецензию, и он там пишет, что, читая вроде бы детективный роман, вдруг понял, что оказался в театре абсурда: детектив ищет убийцу, но ищет он его в том месте, где смерть обычное дело. И это действительно так — только за зиму 1941-1942 годов в Безымянлаге погиб каждый восьмой заключенный. Абсурдна, по мнению Кочергина, и сама фигура детектива. Неверов — лейтенант госбезопасности, то есть представитель системы, которая это место и создала. Но никому другому и не могли поручить это дело — только сотруднику госбезопасности. Я, конечно, не писатель абсурда. Но это же действительно абсурд — страшный, ежедневный, ежечасный.

— В каком году ты закончил школу?

В 2000-м. Я безымянский и школу окончил безымянскую. 120-ю. Это очень хорошая школа. Английский со 2-го класса. И если вы о том, как нам преподавали историю, то я вам скажу, что историю нам преподавал очень хороший педагог. Елизавета Дмитриевна. Она из Ленинграда, блокадница. Отличный преподаватель, но такой... советской закалки, и школьником я ничего не знал о Безымянлаге.

Скажу больше, когда учился в университете, а учился я на истфаке, нам была рекомендована книжка «Военно-промышленный комплекс Самарской области» — она только что вышла. И по традиции советской опять же историографии о Безымянлаге там тоже не было ни слова.

Уже давно открыты были архивы, но в книге фигурировал исключительно Особстрой: Особстрой построил, Особстрой заявил. И, если ты не в теме, то и не догадаешься, что речь о строительстве, которое вели силами заключенных.

Так что я и студентом ничего не знал о Безымянлаге. Ну, может, еще потому, что был плохим студентом. О Безымянлаге я узнал, когда журналистикой занялся. И, собственно, тут-то и возник настоящий интерес к истории. Но я не об этом хотел сказать, а о том, что не только школьные учителя, но даже и не все профессиональные историки хотят, как видим, касаться этой темы. Кто-то, возможно, боится. Кто-то считает, что это бросает тень на трудовой подвиг народа в Великую Отечественную войну. Это подвиг то, что сделал для Победы тыл. Но разве не для победы заключенными Безымянлага были построены два авиационных завода, авиамоторный завод, аэродромы, ТЭЦ, радиостация...

— А еще жилье для рабочих заводов, водопровод, канализациия, трамвайные пути...

— Большинство из тех, кто все это строил, были далеки от политика. Сложно представить, что искренний враг режима мог дотянуть до 41-го, пройдя через все волны репрессий. А статью «антиреволюционные высказывания» (одна из самых популярных, если так можно сказать) давали часто тогда, когда следствие заходило в тупик или когда человека хотели посадить (разнарядки же существовали — ввиду высокой смертности в лагерях постоянно требовались новые люди), но ничего другого не могли приписать. За «антиреволюционное высказывание» вообще могло что угодно сойти: покритиковал какого-нибудь мелкого чиновника за нерадивость — тот накатал донос.

Многие из заключенных Безымянлага проходили по статье обычного бытового воровства. Много было крестьян. А квалифицированных строителей постоянно не хватало. Постоянно в переписке лагерного начальства с центральным аппаратом НКВД шла тема дефицита специалистов. Нужны были сварщики, каменщики. Блатари нужны были, чтобы контролировать заключенных — сил ВОХРа не хватало. С другой стороны, по воровским законам работать нельзя. Блатари в какой-то момент начинали становиться помехой – лагерь от блатных очищали. Этот дуализм, он на протяжении всего времени существования лагеря наблюдается. Так что это, конечно, еще один миф, что весь ГУЛАГ — это исключительно политзаключенные. Тут важен вопрос источника. Материалы центра Сахарова — это воспоминания в основном и чаще всего написанные интеллигентом, человеком, который владеет словом и может таким образом быть услышан. А большинство заключенных Безымянлага — людьми с низким уровнем образования, и свидетельств этих людей очень мало. Мне один из друзей прислал, правда, когда уже роман вышел, дневники одного человека. Он даже и заключенным Безымянлага не был. Он был вольнонаемным. Но обычный рабочий. И это такое совершенно безыскусное повествование. Простой слог, грамматические ошибки. Но свой собственный взгляд. Однако такие источники — это большая редкость. И если и была в этом романе у меня какая-то задача как у историка, то это то, что называется критика источников. Попытка разобраться, кто что и почему говорит.

— В послесловии ты приводишь реальную речь реального прокурора на совещании руководства строительства. Бахаров его фамилия. Он приводит цифры смертности и называет это катастрофой, говорит о невыносимых условия труда и жизни заключенных. То есть, все-таки были попытки как-то выправить ситуацию?

Она очень правильно звучит, эта его речь. Но дело в том, что такие речи произносились на протяжении всего существования Безымянлага. Были объективные причины, разумеется: разместить на пустом месте и наладить жизнедеятельность 100 тысяч человек трудно. Но дело в том, что, и когда в лагере было 2000 и 1600 человек, происходило то же самое. Невыдача обмундирования зимой, притом что обмундирование есть на складах; плохое питание, притом что есть возможность сделать его несколько лучше... Все это переходит из речи в речь. Они ж ни перед кем не рисовались, лагерные начальники. Сидели и обсуждали все эти, мягко говоря, сложности. Раз за разом произносились одни и те же слова. Вот сейчас их прокурор произносит, в следующий раз их произнесет возмущенный начальник участка. Или Лепилов. Он все шесть лет руководил стройкой — не менялось ничего.

Мы и сегодня часто слышим с разных трибун речи в этом стиле: плохо — надо срочно принимать меры. И ваше поколение, уверен, такими речами кормили. И ваше поколение, и наше мы слышим одну и ту же риторику, слышим очень правильные слова, но слова эти так и остаются большей частью словами.

Но тем не менее, я сейчас скажу вещь, которая, возможно, многим не понравится. Но я и не претендую. Это моя личная точка зрения. Лагерь — это ужасное место, без каких-либо скидок. Но в том то и дело, что там нет никакого централизованного зла. И проблема не в руководителе злом, и даже не в НКВД и Берии. Даже не в Сталине. Дело в системе, которая сама себя создает и сама себя пожирает. Беды проистекают чаще всего из совершенно обычных простых человеческих вещей. Безответственное отношение к своим обязанностям. Лень. Кто-то банально ворует... Простои. Это была колоссальная проблема для Безымянлага. Сгоняют людей рыть котлованы, а лопат у них нет. Бригада лесорубов без топоров сидит две недели. Чухнулись только тогда, когда эти лесорубы начали умирать с голоду.

— А вот еще больной вопрос об индустриальном скачке. Тоже столько копий сломано.

Ну вот как опять судить? Конечно, хотелось бы сказать, что можно было построить все эти наши индустриальные гиганты без таких человеческих страданий и жертв. Но получилось так, как получилось. Исправить это нельзя. И спорить с этим бесполезно.

Это шизофрения на самом деле спорить со своим прошлым. И отрицать или приукрашивать то, что с тобой произошло, глупо. Мы можем только прошлое свое принять и постараться, чтобы такого больше не повторилось.

Это максимум того, на что мы способны. Но принять — это важно. Кочергин, о котором я вам говорил, он назвал мой «Безымянлаг» — попыткой литературой психотерапии. Все равно, что человек приходит к психотерапевту и проговаривает то, что его мучит. Я, честно, не думал в таком ключе, но ведь так оно и есть. Для меня во всяком случае, это была своего рода терапия. Вот это все проговорить.

— Ты, как я знаю, безымянский.

Возле метро Безымянка живу. И именно с этой станцией, с мозаикой этой станции у меня связано, наверное, одно из самых сильных впечатлений детства. Автор мозаики Алексей Григорьевич Моргун. Мальчиком, лет пятнадцати, наверное, его эвакуировали в Самару из Киева, и он работал клепальщиком на авиационном заводе. А когда метро строили, Алексей Григорьевич был уже главным архитектором и настоял на том, что станцию Безымянка будет сам оформлять. Мозаика его работы. В целом это такой парадный образ Безымянки времен Отечественной войны — авиационные заводы, истребители... Но есть там один фрагмент, который очень точно передает вот эту тяжелую атмосферу первой военной зимы. Строительные балки, ветер сгибает деревья... Меня фрагмент этот в детстве завораживал. Но только узнав о Безымянлаге, я понял, о чем он на самом деле. Не мог Моргун позволить себе сказать об этом открыто. Тем более, занимая такую должность. Но тем не менее сказал.

— Какой постройки твой дом?

Сталинка 56-го года. Но рядом есть и здания конца 40-х. Вообще вся Безымянка, она началась отсюда. Ну то есть с железнодорожной станции Безымянка. И, между прочим, на месте этой железнодорожной станции хотели сделать второй вокзал. И существуют даже эскизы этого вокзала.

— А мы сидим...?

А мы сидим ровно на территории лагеря. Отсюда до Зубчаниновки шли бараки бесконечные. И в 40-е с этого места мы бы с вами видели ТЭЦ — никаких пятиэтажек тут тогда не было. А на Ставропольской и Вольской были штабные домики. Местные краеведы утверждают, не знаю насколько это правда, что там до сих опор осталась пара строений Безымянлага. И даже вроде как фотографии есть. Вообще, часть двухэтажек, про которые говорят, что их строили пленные немцы, построены зэками. Часть таких зданий, действительно, строили пленные, часть трудомобилизованные, а часть лагерники. Как и щитовые домики на Каховской. Я как раз в одном таком родился. Строили для НКВДэшников. Сборная конструкция: привезли, собрали быстро — живи.

— Мне ребенком приходилось бывать в Парке Щорса. И я всякий раз думала: какой же он неуютный. Потом узнала — на месте кладбища разбит.

Я понимаю, о чем вы. Я совершенно не мистик, но достаточно много времени посвятил размышлению на эту тему и в конце концов понял, что все зависит от мировосприятия. У меня бабушка, Александра Андреевна, ей 87 лет, но она полна сил и оптимизма. На Безымянку приехала в 53 году, работала фрезеровщицей на 24-м заводе. О Безымянлаге даже не слышала. И это притом, что жила в тех самых бараках, в которых жили зэки. Но никакие тени ее никогда не посещали. Она совсем юной приехала из деревни. К тяжелому труду привычная, а тут столько парней, они на гармошках играют, наперебой зовут танцевать... У нее только радужные воспоминания о молодости и о Безымянке ее молодости. Но она и по природе своей жизнерадостный человек. И мироощущение у нее радостное. Такого не выработаешь. С этим надо родиться. Я не таков. Да и детство мое пришлось на 90-е. А Безымянка 90-х — это совсем не Безымянка 60-х. 60-е — это промышленный подъем, который сказывается на всех сторонах жизни. А Безымянка — это же промышленность. Архитектор Александр Аркадьевич Аксарин, он здесь тоже жил в молодости, говорит, что Безымянка, вот эти ее жилые районы, они были таким продолжением заводов. И именно заводы следили здесь за порядком. И чистота была идеальная. Она очень ухоженной была, тогдашняя Безымянка. Зеленая, чистая.

Я не застал ее светлых времен. Все, что я видел в детстве — это разруха. Сейчас Безымянку опять начали благоустраивать. И хорошо бы хватило на это денег. А в 90-е вставали заводы, и было не до благоустройства.

Но детство при любом раскладе — лучшее время жизни. И я любил даже и ту Безымянку. Мне, на самом деле, даже и нравилось это запустение. Нравилась заросшая Свобода, сквер Калинина, ни на что не похожий. Я находил во всем этом красоту. Красоту увядания. Ну а про архитектуру и говорить нечего — архитектура здесь потрясающая. Безымянка — это единственный в городе архитектурный ансамбль такого рода. Образец законченной архитектурной мысли, хотя и не до конца реализованной. При Хрущеве же решили бороться с архитектурными излишествами, и уже в доме, где живу я, никаких излишеств нет. А Победа, она в этом смысле роскошна. Даже в квартирах, как во дворцовых залах, на потолках лепнина.

— Если б довелось тебе провести экскурсию по Безымянке, каким бы был маршрут?

Начал бы со станции Безымянка, конечно же. С железнодорожной. Там очень хороший вид с путей.

Безымянка в яме, горизонт недалекий, и можно подняться на железнодорожный мост и увидеть ее практически всю. Разумеется, провел бы по Победе. Через сквер Калинина, вывел был на улицу Свободы...

— ... которая начинается улицей 22 партъезда, обещавшего, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Ну и Сталина на том же съезде договорились, насколько знаю, из Мавзолея вынести.

Конечно, сегодня в этом есть некая горькая ирония. Тем более, что она узенькая, низенькая, тихая, эта наша улица Свободы. Свободка такая. И, конечно, все это провоцирует на какую-то литературную игру. И во втором романе я это обыгрываю — использую безымянскую топонимику в названиях и самой книги, и ее глав. И это имеет и буквальный смысл – герои живут на улице Свободы. Ну и метафорический. Например, глава «Улица Победы» — это еще про внутреннюю победу героев.

— Безымянка — единственное, что связывает романы в трилогию.

Не только. Некоторых героев «Безымянлага» внимательный читатель найдет и во втором романе, и в третьем — он у меня как раз про 90-е, называться будет «Обмен и продажа». Нет, на самом деле, перекличек много. Безымянлаг — это в буквальном смысле место, огороженное колючей проволокой, место несвободы. Но вторая часть трилогии тоже о свободе и несвободе, но не в бытовом смысле этого слова. На улице Свободы 75-го года — никаких колючек нет: иди, куда хочешь и делай, что хочешь. Но не понятно, куда идти и что делать. Мои герои — это двадцатилетние парни, фураги. Это первое послесталинское поколение. И это еще и горожане в первом поколении. Родители большинства из них приехали на Безымянку из деревень. И для этих их родителей, как и для моей бабушки — это был некий жизненный рывок. Юность геров «Улицы Свободы» приходится на середину 70-х. А в 70-е экономика начинает уже буксовать. Это объясняет не все, но многое. Например, когнитивный диссонанс моих героев. Официальная пропаганда говорит тебе, что рабочие — гегемон. Но ты видишь, что главные люди...

— «Завсклад, директор магазина, товаровед»...

Далеко не рабочие, а живут значительно лучше. И ты все это наблюдаешь и понимаешь, что что-то в этом мире не так. Даже если ты простой парень из рабочей семьи и не подвержен рефлексии, а мои герои как раз таковы. Это никакие не философы. Обычные парни и даже самим себе порой не могут объяснить, что их не устраивает. Вроде как бы должно устраивать все. А не устраивает. И фураги в этом смысле, конечно, протестное движение. У них не было никакой программы. Хотя есть мнение, что им была близка идеология коммунизма. Близка настолько, что они носили в петлицах пиджаков портрет Ленина. И чуть ли не вдохновлялись знаменитой его речью на 3 съезде Союза коммунистической молодежи. Я говорил со многими бывшими фурагами — даже о существовании этой речи не знают.

Одним из самых ярких атрибутов фураг была свернутая трубочкой газета, но мало кто из них эти газеты читал. И уж точно никто никакую коммунистическую идеологию не проповедовал. Более того, комсомольцев они презрительно называли комсюками. А олицетворением врага для них были дети торгашей и советско-партийной номенклатуры. Фураги называли их быками.

Дети торгашей и советско-партийной номенклатуры могли себе позволить импортные тряпки. А что могли себе позволить мои герои? Ну разве бабайку мохеровую, купленную за 15 рублей у армян. Ну не мог фрезеровщик первого разряда с окладом в 70 рублей приобрести себе джинсы. Самые паршивые, самодел — 120 рублей. Две месячных зарплаты. Вот отсюда запрет на джинсы в фуражьей среде, от нищеты. И ненависть ко всякому, кто мог себе эти джинсы позволить.

— Но у них был идеал?

Идеал фураги, и это тоже такая красная нить трилогии — блатной мир. Стать вором. Человеком свободным от каких — либо обязательств.

— В 90-е вот тоже многие мальчики видели себя бандитами. А девочки мечтали о карьере валютной проститутки.

На самом деле этот идеал корнями уходит в глубочайшие исторические пласты. Крестьянин пашет на барина и единственное, что он может себе представить как некую иную реальность — это...

— Кудеяр.

Не факт, что крестьянин отважится выйти на большую дорогу. Но как греза это жило в народе. И у фураг, у них тоже была вот такая греза — блатной мир. Да, ты рискуешь: поймают — посадят. Но пока ты не пойман — ты свободен. Тебе не надо каждый день ходить на завод и пахать там за деньги, на которые ты мало что можешь себе позволить. Нет, конечно, были люди, и их было немало, которые и в эти годы вырывались в иные социальные пласты, совершив тот самый рывок. Но происходило это, как и все в нашем мире, пожалуй, вопреки, а не благодаря чему-то. Но это уже роман про другое. А у меня вот про этих ребят. Тут же еще же очень важен пример другой жизни.

А ситуация была такой, что в сознании людей, которые этих моих ребят окружали, все более крепло убеждение, что на жителя Безымянки смотрят как на что-то второсортное.

Взять хотя бы историю с маньяком Ночная тварь. Он в основном в Зубчаниновке орудовал. Да и вообще маньяк может где угодно появиться. Но это был момент, когда Безымянка уже начала осознать себя окраиной, до которой властям нет дела. И стали возникать протестные настроения. А были как раз выборы в Советы. По квартирам жителей Безымянки ходили агитаторы, а жители им говорили: «Мы не пойдем голосовать, пока не поймаете маньяка». И приехал генерал из Москвы, и начались облавы, и маньяк был пойман, но в сознании людей это уже мало что меняло. Есть город с его набережной, театрами и прочими благами культуры. И есть окраина, где убивают людей по ночам. Ну и у жителей города в свою очередь начало складываться представление о Безымянке, как о таком темном месте. Противопоставление переходило в противостояние. И житель Старой Самары отлично знал, что если он появится вечером на Безымянке, то его обязательно встретят. В 80-е ситуация усугубилась. А в 90-е Безымянка — это уже ну просто мрак, тьма, нищета, проституция и героиновая наркомания.

— Тяжелые темы ты выбираешь. Но то, что пишешь как раз не удивительно. Ну если мама учитель русского и литературы, а отец — журналист? Отец не пробовал в себя в литературе?

Сказки писал. Ироничные. Сохранились в черновиках. Я, кстати, тоже люблю, когда люди смеются. И начинал в юмористическом жанре. Не публиковал — читал отцу и друзьям.

— Рассмешить человека не просто. Хохотали?

До слез иногда. Но музы понесли меня в другие края, в нерадостные.

— Вернешься?

Классический вопрос про литературные планы? «Улицу Свободы» я закончил две недели назад и отправил в Эксмо. Уж не знаю, возьмутся они за этот роман. Но даже если не возьмутся, выкину в сеть — так что не пропадет.

Последняя часть трилогии будет называться «Обмен и продажа». Вот на этом месте, где мы с вами сидим, в 90-е как раз стояли ларьки, где бандиты скупали золото и валюту.

Кстати, эта тема обмена и продажи, она и в первом, и во втором романе возникает. А фураги, повзрослевшие естественно, будут фигурировать и в 3-й книге. Но уже фоном. Так что закончу трилогию...

— А потом...

На самом деле есть еще одна задумка. Если вкратце: ХIII век, Булгария. Падение Булгарского царства. Хотя это даже будет не столько о Булгарии, сколько о столкновении цивилизаций. Русские — с севера, монголы — с Востока, католики — с Запада, и Средняя Волга ставится центром мироздания, местом столкновения идей и интересов. К слову, большее заблуждение считать, что исторически нам отступать особо некуда. Выясняется, что есть куда. 13-й и 12-й века, они в чем-то даже гораздо более развиты, чем 16-й. Та же Булгария. Муромский городок, который рядом с Жигулевском. Там раскопки проводились — нашли теплые полы. Сегодня не у каждого такие есть, а тогда была вот такая система отопления. У идей на самом деле долгая жизнь. Вообще, удивительные вещи обнаруживаются — я сейчас как раз разные источники читаю. И уже примерно представляю структуру этой своей книги.

Но сначала — Безымянка...

Вопросы задавала «Парк Гагарина»