Жизнь и приключения Александра Поларшинова, самарца

Поларшинов

Мы виделись позапрошлым летом. А потом не виделись. И вдруг звонок: «Тебе вот тут народ жизнь свою рассказывает, а хочешь я тебе свою расскажу?» — «Спрашиваешь», — сказала я и в полдень была у Поларшинова.

Про пиво и характер

«Чего тебе в фейсбуке наговорили? Самарский характер — миф? А ты Горького читала? Письма его? Мы с тобой в Самаре выросли, здесь же и помрем, наверное. А Горький из новгородских и жутко Самару ненавидел. И ненавидел как раз за характер. А характер, он не только в крайностях проявляется, но и в мелочах.

Вот, скажем, был я в Одессе у однокурсника. Начало 80-х, идем по Одессе — пиво продают. И никаких очередей. У нас за пивом давились, а тут — никого. Пиво есть, народу нету, а мы без тары. Одни только пакеты полиэтиленовые. «Лей!» — говорю продавщице. Налила. Идем дальше довольные, старый одессит: «О, ребята из Самары!» — «А с чего ты отец, — спрашиваем, — взял?» Он: «Да только в Самаре пиво в пакетах и носят».

Самарские, и никуда не денешься. Кстати, знаешь, в каком роддоме я родился? В том же самом роддоме, что и Долонько. Ну вот в этом, который против стадиона Динамо. Да там, по-моему, все родились. Тогда же два популярных роддома было, и оба — на Льва Толстого. Тот, что против Динамо, и тот, что в «Красном кресте».

В «Красном кресте» привилегированней? Ну если по оградке судить... Но я родился в том, что безо всяких оградок. Папа мой тогда еще боссом не был. Только-только строительный окончил и трудился на стройке прорабом. 56-й год. Но дело ведь не в том, в каком роддоме ты родился, а с характером или без оного.

Губернатор Константин Титов в редакции «Волжской коммуны»

Губернатор Константин Титов в редакции «Волжской коммуны».

Я родился с характером, и это был чисто самарский характер. Ну вот тебе пример. Отдали меня в детсад. Серый большой дом на углу Ново-Садовой и Полевой. Знаешь? Там сейчас ещё коммунисты сидят. На первом этаже. А был детсад, куда меня взяли, когда мне и трех не было. И взяли меня туда потому только, что отец этот дом строил. До сих пор помню, как заведующую звали — Панна Осиповна. Мы все ее очень боялись. Но что значит характер. Только меня в этот сад привели, я тут же пошел на кухню дружить с поварихой. Два с половиной года! А в три читать выучился. Не хвастаюсь. Просто так вышло. Причем первая книжка, которую прочел, называлась «Строительные нормы и правила». СниПы. У отца на столе лежала.

Про родителей

Он рано умер, в 47. В последние годы возглавлял управление капитального строительства облисполкома. Министром, если по нынешнему, был. А до облисполкома крупными объединениями командовал. Сельхозстрой и прочее тому подобное. И, кстати, вторая башня на телецентре благодаря ему появилась. Я не знал об этом, но Фоменко Николай Пантелеевич книжку воспоминаний издал, и пишет в числе прочего и об этой башне. Дескать, нужна была городу позарез. Но требовала многомиллионных вложений, а денег не давали. Ну и нашелся, к счастью человек, это он про отца моего, который взял на себя ответственность и перенес башню из Сергиевска, она в Сергиевске должна была строиться, в Самару. Это было против всех правил. И отец, конечно, рисковал.

Вообще, про это и писать-то, наверное, нельзя — объекты не вполне гражданские. С другой стороны, Фоменко написал. А папы уже скоро 40 лет как нет. Так что не посадят. Никуда и никогда.

Владимир Петрович Поларшинов с сыном

С отцом Владимиром Петровичем

Как отца звали? Владимир Петрович Поларшинов. А маму — Светлана Карловна Поларшинова. Она — преподаватель. Русского и литературы. Начинала на Безымянке. В 137-й школе. Одновременно с Кожиным. Они и учились, если не ошибаюсь, вместе. А в 137-й точно вместе работали. Потом она в 132-ю ушла. Там сейчас «дурильник» дневной. На Арцыбухе. Красный такой домик. А была восьмилетка, и мама там работала. Потом — в 25-й. Знаешь? Угол Рабочей и Самарской? Такое, со скульптурами, здание? Вот там. Ну а потом мать преподавала в 6-й. Против Домжура. И вот там она долго работала.

Но я тебе должен сказать, что с мамой мы никогда не ладили. С самого моего детства. Педагог c пятидесятилетним стажем. Педагог, классный руководитель, и ты всю жизнь — на открытом уроке. Благодаря матери меня на клавишах научили играть. Это правда. Но правда и то, что оно не больно и пригодилось мне, это умение. Да и как доставалось...

Про коммуналку

Мы тогда жили против Оперного театра только со стороны Галактионовской. Угол Рабочей и Галактионовской. Двухэтажный домик. Сейчас его разорять стали. Сжечь пытались что ли. Но он кирпичный, его трудно сжечь.

Коммуналка. Там была коммуналка. И во такой вот народ жил! Там один сосед другому палец отгрыз. По пьянке. Но их дружбе это не помешало. А в коридоре дед сидел. Неизвестно, чей. Но сидел он там всегда. Сидел на сундуке, в кальсонах, и я его страх как боялся.

Другое дело — Пиня. Он у нас во дворе чаевничал. И я прям вот вижу, как сидит Пиня и чай пьет, а ему со всего двора кто печенье тащит, кто конфет, кто сушки. Народ с благоговением к Пине относился. Помню, зимой просыпал он милостыню из рукавиц. На Галактионовской. Прям на трамвайных путях. И стал, не торопясь, вдумчиво так, мелочь эту свою собирать. А Пиню издалека узнаешь — и зимой, и летом он ходил в длинном — до пят пальто. Ну и трамваи встали. И не трезвонят. Ждут, когда Пиня мелочь свою соберет. На него вообще никто никогда не орал. Божий человек. Увидеть за благодать почитали. А уж если во двор зайдет... А он еще и не в каждый двор заходил. Но наши тетки как — то его умаслили. Хотя тетки были... Одна три раза сидела. А муж ее тот вообще раз семь. И вечные потасовки у них. Гостей назовут, денатурки напьются, и обязательно драка. До сих крик в ушах: «Стулом не бей — мать заругает, табуретку возьми!» Вот такой контингент.

Мы как белые вороны среди них. Но поскольку бабка моя, матушка моей матери, там с войны жила и ничего плохого, кроме хорошего, людям не делала, то ее даже и бандиты местные уважали. А бандитов там... Один так вовсе во Всесоюзном розыске находился. Прям в нашем дворе жил. И найти его, понятное дело, невозможно было. Ну как его найдешь? Никак.

Но местных они, бандиты эти, не трогали. Отец как-то, молодой еще был, но уже начальник участка, получил зарплату на весь коллектив. А коллектив как раз объект сдавали. Поляну накрыли комиссии. Ну и отец принял. Но не рассчитал, видимо. И до дома не дошел. У двора присел покурить и уснул. А дело к ночи. А денег много. Так они, бандиты эти, в окно тук-тук. «Свет, — говорят, — там твой прикорнул, а денег полны карманы. Ты, смотри, чужие ходят».

Штук десять семей в той нашей коммуналке проживало. И родителей моих соседи не понимали. Они вроде как продвинутые были, мои родители, ну и купят, к примеру, лыжи. За червонец, допустим. Приносят домой, соседи интересуются ценой вопроса и возмущению их нет предела: «Червонец?! Да вы че? Столько водки можно было купить!» А тут еще мне, пятилетнему, бабушка пианино покупает. Представляешь реакцию?

Где учился музыке? Да дома и учился поначалу. Из клуба 1905-го года учительница приходила — студия там была. Может, и сейчас есть. Ну и я гаммами соседям по ушам. Мама все это придумала. И вот представь: дети во дворе играют, а у нас ставни на окнах закрыты. Мы на первом этаже жили. Окна со ставнями. Люди их к ночи закрывают. А у нас они и днем закрыты. Чтоб я даже и не глядел на улицу. Ну не озверин?

То что она в школе дрессировала, это я понимаю. Хороший учитель, он дрессировщик по большому счету. А дома-то зачем? Но однажды мать дала маху. Хотя она, скорей всего, тут не при чем. Скорей всего, судьба так распорядилась. Они с отцом уехали. В заграничный круиз.

Про круиз и потерянного ребенка

Тогда очень трудно было с загранкой. В Болгарию, и ту уехать отдохнуть больших трудов стоило. А у нас же еще беда была. Дед мой по материной линии, коммунист с 1915 года, латышский стрелок и все такое, без вести пропал на Отечественной. А в 37-м его тут, в Самаре, еще и прибирали. Года на два. Но он так никого и не сдал. Не оговорил, точнее сказать. Выпустить выпустили, но биографию, как понимаешь, попортили. А тут еще пропал без вести. Ну и мать ни в какую заграницу не пускали. Вдруг дед, не убитый, а засел за кордоном. Но папа карьеру делал стремительно. В 39 лет уже громадиной как Куйбышевсельстрой командовал, ордена получал и сумел и путевку добыть, и с «органами» договориться. Круиз вокруг Европы. Одесса — Рига. Балтика, Атлантика, Средиземное море... Фантастическая по тем временам поездка.

Ну и уехали, а меня оставили с двоюродной бабкой. Бабой Наташей.

Бабка была надежная, но жутко религиозная, за что мать моя ее зело не любила. Мать партийной не была, но верила во все эти идеалы, как мало кто из партийных верил. И своим ученикам все это в головы вдалбливала. Отец никаким коммунизмом не грезил, хоть в партии состоял — без партбилета серьезной карьеры в те времена не сделаешь, и отца религиозность бабы Наташи ничуть не смущала.

Квартира у нас к тому времени была уже приличная. Отдельная трехкомнатная квартира в пятиэтажке. Таких домов на всю Никитинскую тогда было только два. Кругом — курмыши, и мои одноклассники ходили к нам мыться, когда моей матери дома не было. У нас же квартира со всеми удобствами. А у одноклассников главное удобство — на улице, а моются они в бане.

Я тогда в 12-й школе учился. В седьмом. Ну и родители уезжают, я — с бабой Наташей, а она возьми и умри на третий день. И я остаюсь... Не то чтобы вовсе один — отцовский шофер за мной присматривал. Дядя Лева. Других водителей у отца не было. Отец с работы на работу переходил, и дядя Лева с ним. Они дружили. Дядя Лева и отдыхал вместе с нами в Пицунде. И все яблони на его даче папа прививал. Ну и после смерти бабы Наташи он заходил ко мне, дядя Лева. А между визитами я сам себе хозяин. Ну и когда они вернулись, родители мои, они меня не узнали.

Светлана Карловна Поларшинова с сыном

С мамой Светланой Карловной

Я же был пионер — всем ребятам пример. Если четверку домой приносил, мама такое устраивала... Я говорил: «Мам, ну посмотри! Ну «хорошо» же написано. Четверка — это хорошо!» Нет. Ни в коем случае. Никаких «хорошо». Только «отлично».

Когда я болел, а я хилый ребенок был и болел часто, чуть температура спадет — тут же сажала за книжки и заставляла всей этой школьной фигней заниматься. И так интенсивно, что когда я после болезни возвращался в школу, то обнаруживал, что выучил все на неделю вперед. У меня кровь носом шла от перенапряжения.

Утром — музыкальная школа. Потом — общеобразовательная. Потом в обязательном порядке кружки. Детства не было. Ну то есть вообще не было. Никакого. Зато подарили часы. Ни у кого часов нет — у меня есть. Но зачем, думаешь, мне их подарили? А затем, чтобы час погулял и — домой. И попробуй опоздай. Рукоприкладство? Не-е-е. Морально давила. А тут — круиз.

Тут — круиз, а квартира хорошая. Солидно так отремонтированная и обставленная. И я знаю, где деньги лежат. Тогда я еще не пил. 13 лет. Но покуривать уже начал. Начал улицу познавать. Ну и пошли уже Битлы, Высоцкий. И как вечер, так у меня... Не весь класс, не буду врать. «Особы, приближенные к императору». Но порядком. Ну и... Деньги спустили? Да деньги и оставлены были, чтобы мне кормиться. Там беда в другом. Беда в том, что, вернувшись из этих своих европ, родители получили существо совершенно другое. Я ж в их отсутствии еще и ключицу очень удачно сломал. И в связи с этим мне не надо было никаких письменных работ делать. И к доске меня не вызывали. И, главное, можно было с музыкой до срастания костей завязать. Причем на законных совершенно основаниях. Со сломанной ключицей на «пианине» же не сыграешь.

И вот они приезжают, а я совершено другой. Их же долго не было. Около месяца. И они ни сном, ни духом, что называется. Я ж хитрый, я ж телеграммы им слал на борт. И подписывал... Какой «любящий сын»! Тетя Наташа. Они пока плавали, так и не знали, что она померла. Нет, смогли бы, конечно, вернуться. Но зачем кайф людям ломать? А главное — себе. Так что сына своего они не узнали. Ну а музучилище эволюционный процесс завершило: от отличника и всем ребятам примера — не осталось следа.

Про свободу

В музыкальное училище я после 8-го пошел. Директором там как раз был человек, имя которого училище сейчас и носит — Дмитрий Георгиевич Шаталов. И вот там у меня началась ну просто совсем другая жизнь. Взрослая. Там в буфете пиво продавали. В бутылках. «Жигулевское». И студент приходил в буфет, брал бутылку пива, и у преподавателей никаких обмороков, никаких истерик.

Что я там изучал? Изучал я там теорию музыки. Сольфеджио, музлитература, ну и прочее в том же духе. Но уже через год пошел работать в кабак. Сначала — в «Чайку», в Доме сельского хозяйства была. Потом — в «Радугу», она же — «Три поросёнка», это на Безымянке. Ну а после в «Снежинку», или, как мы ее звали, «Сугроб». Рядом с училищем: дверь — в дверь. Ну и понеслось.

Деньги же появились. Ломовые совершенно. А на дворе — 70-е. Хиппари в «Трех палках» тусуются. У меня у самого туфли с розовыми шнурками, волосы до плеч. Тут и девки пошли. И со мной уже трудно было чего-то сделать. Были у мамы потуги. Не получилось. Вырос пионер. Настолько, что с него уже и налог за бездетность брали. 16 мне было. А с меня уже брали налог. Я ж на окладе в «Сугробе» был.

Что за «банда» играла? А там менялись ребята. «Сугроб» для лабухов был подлинной кузницей кадров. Там и Саша Воробьев, который сейчас известный музыкант, играл. И Саня Воронин. Но он от музыки отошел, по-моему. Какими-то пчелами занимается. Слава Козырев, ударник. В смысле, барабанщик. Они потом из «Сугроба» переехали в «Парус». Но я тогда уже в армии был.

Чё играли? Да нормальную кабацкую музыку. Нет, в репертуаре у нас была записана, конечно же, Пахмутова. И еще кто-то в этом же роде. А играли мы «Мясоедовскую улицу», «В саду у дяди Вани»... Битлов? Не-е-е. Во-первых, никто не заказывал. А, во-вторых, мы к ним слишком хорошо относились. Ну не для шлюх же «Hey Jude» играть.

Поларшинов Александр

В музучилище

То есть, в начале вечера разная, конечно, публика собиралась. Наши студенты заскакивали. Но к ночи оставались одни и те же люди — фарца, торгаши, шлюхи. Ой, я тебя умоляю: какие профессионалки! Тогда никаких профессионалок не было. Даже не скажу, что и подрабатывали. По-моему, из удовольствия все это делалось. Выпили, покушали. Ну и пошли. И про деньги вряд ли заходил разговор. Шлюхи.

Ну и, бывало, заглядывали сотрудники ОБХСС, а то и КГБ. И весь этот народ, он обычно за одними и теми же столиками сидел. И тебя все знали, и ты всех знал — зальчик-то маленький, хоть и полутемный.

А ребят из конторы, их, кстати, сразу было видно. Они, когда приходили, тут же заказывали шампанское, шоколад, и прочее из покруче. Даже фарца себе такого не позволяла. А тут же на халяву. Казенные же деньги. Почему бы нет? Ну и надирались конкретно. Надерутся, и начинают — пальцы веером, типа, сыграй. Чё заказывали? Да в том то и прикол, что то же самое и заказывали — «Мясоедовскую», «В саду у дяди Вани». А у нас фишка была фирменная. Видим, что ребята дошли до кондиции, объявляем: «Для наших гостей вон за тем столиком звучит...» и начинаем: «Наша служба и опасна и трудна...» Без вокала, конечно. Но фильм — то вся страна смотрела. И песня разве что из утюгов не звучала.

Они частенько заходили, эти ребята. Но в деле лично я их не видел. Вообще, не помню, чтоб в «Сугробе» кого-нибудь вязали. А у этих и задача была — не вязать, а наблюдать.

Лавэ? Кажется, люди из органов никогда ни за какой за музон не платили. А прочий народ отстегивал. У нас это файда называлось.

Трояк?! Если совали трояк, мы говорили: «За деньги не играем». И через паузу: «За такие». Червонец. А иной разойдется и четвертак сунет. Зарплата? Когда тарификацию провели, рублей сто была. Но кроме зарплаты платили еще и за амортизацию инструментов. У меня там электроорган был. Свой, конечно. Вот за его амортизацию мне платили. Но денег же много не бывает. Мы притащили, то ли на свалке нашли, то ли в подвале музучилища, флейту. На флейте играть, даже если умеешь, мука. А на такой... Но мы и не собирались на ней играть. Нам нужно было ее дирекции продемонстрировать. Продемонстрировали, и — будь добр: червонец в месяц к зарплате. В итоге сотни полторы набегало. Ну и файда. Сколько? Вечер — десятка и более. На нос. Вот и считай. А я еще и прифарцовывал. Так что деньги были не хилые. И давались легко. Но и легко уходили.

Про три палки

Самарская фарца, она в основном в «Трех вязах» тусила. В «Трех палках», по-нашему. А еще в Пушкинском. Но таким как я фарцовка погоды не делала. Это не бизнес, Свет. Ну продал ты джинсы, ну получил навару рублей, допустим, 40. Ну фингя. На это даже месяц не проживешь. Оптовики, те зарабатывали. Один до сих пор живой. Спился, правда, и деградировал. А в те поры красавец был. Одевался во все джинсовое. Штаны, пиджак, рубаха, туфли, шляпа... Весь в джинсе. И чуть не каждый вечер — в «Парусе», столик там его всегда ждал. А жил он возле Кирхи, и у него там тряпья этого...

Где брал, не скажу. Не знаю. Но мы к нему ныряли регулярно. Брали понемножку на реализацию. И в основном хиппарям толкали. Сами были хиппари, хиппарей и одевали. Да чаще всего это были одни и те же люди — мелкие фарцовщики и хиппари. Все эти мелкие коммерческие операции, они внутри тусовки осуществлялись.

Ой, не надо, какая борьба! Ну появлялся периодически ментовский бобик. Ездил мимо сквера по Куйбышевской или по Некрасовской и вещал в матюгальник: «Граждане хиппи, разойдитесь». Ну стукачок гэбэшный в сквере терся. Не помню, как звали. Под хиппаря и работал. И абсолютно все знали, что он стучит. И вечно прикалывались над ним. «Ты, — говорили, — пистолет -то достань — фураги идут. Перестреляй их, нафиг. Тебе же можно. Займись уже делом. А то сидишь — штаны протираешь...»

Вообще, с Куйбышевской у меня много чего связано. И хорошего, и плохого. И знал я ее как свои пять пальцев. До каждой подворотни буквально. И не только Куйбышевскую, а весь Старый город. Там можно было тогда, из того же «Cугроба» через задний вход выйдя, на набережную дворами уйти. Сейчас застроили — не протиснешься. А тогда — спокойно. И таких сквозных дворов, их полно там было. Я и жил в Старом городе. Несколько лет.

Женился во второй раз, и мы поселились в роскошном, готического стиля, доме на Алексея Толстого. Ну очень красивый. Снаружи. Да и внутри. Высоченные, 4,5 метра, потолки. Там тоже коммуналки были, в этом доме. У нас с Ленкой, тогдашняя жена, две вполне приличных комнаты. Плюс вот эти офигенные потолки. У меня был художник знакомый, он потом застрелился, Мишка Якимов, он в том же районе жил, в доме с такими же потолками. Так он свою квартиру двухуровневой сделал. Лестницы поставил красивые, с резьбой. Сам. А я мало что умею руками. Ну там сбацать чего-нибудь на фоно, текстушечку накропать, в хлебальник заехать, если напросятся. А строить — нет, не умею. Но наш дом и без этих излишеств глаз мой радовал.

Про жену катафальщика и несгибаемую Раису Марковну

Он трехэтажный, этот дом. При старом режиме купцу принадлежал. По одной версии. По другой — аж князю. А при Советской власти из этого всего сделали коммуналку. Я жил на третьем, коммуналка у нас была типичная, но с телефоном — круть невероятная по тем временам. Ванна была, и была она, как и положено в коммуналках, общая. Но чего-то плохо работала. И туалет был, как и положено, один. А народу жило... Я затрудняюсь даже сказать тебе сколько, потому что ко всем еще приходили всякие гости, и чего-то никак не могли уйти. Много было народу. И народ был такой... веселый. Понимаешь? Лихой был народ!

Жила, скажем, одна женщина. Детей у нее было до фига, и все от разных мужей. Тот, кого я у нее в мужьях застал, трудился на катафалке. И каждый день с работы приносил характерную для поминальных обедов еду и обязательно несколько бутылок водки. А когда наша коммунальная ванна совсем худо работала, мы всей квартирой садились в его катафалк и ехали в баню на Пионерской.

Жил в нашей коммуналке и еще один шофер. Этот возил начальника, невеликого, правда. До того, как пристроиться начальника возить, мужик этот на Северах работал, и вся его комнатенка была в трофеях — тетеревиное крыло и прочее. Уж не знаю, сам он живность стрелял, или только делал вид, что большой охотник. Но все стены у него в чучелах были.

А другая наша соседка была пожарница. К ней майор пожарницкий ходил, но никак замуж не брал. Все по ушам ей ездил. Жила у нас и еще одна одинокая женщина Раиса Марковна. Старенькая уже, но все еще трудилась. Билеты «Спортлото» продавала на Ленинградской. А своих соседей по коммуналке не любила. Считала быдлом. А себя считала себя интеллигенткой, причем голубых кровей и из аборигенов дружила только с писателем, который, по всей вероятности, был членом писательского Союза, то есть, относился к привилегированной части советской интеллигенции и в силу этого жил не в набитой коммуналками трехэтажке, а в соседнем доме, где у него была отдельная квартира. Вот его единственного Марковна считала достойным себя. А по нужде она ходила исключительно на горшок.

Туалет, я тебе говорил, был у нас один на всю коммуналку. Туалет был один, но сидушка для толчка у каждого была своя. По стенкам висели на гвоздиках. Гигиена, что ты! Так вот, у Марковны сидушки не было. Она ей была без надобности. Марковна брезговала общественным туалетом. Нужду справляла в своей собственной комнате, в своей персональной — с ручкой горшок, и потом торжественно несла через кухню в сортир для опорожнения. На кухне — хай, разумеется. Но Марковна бровью не поведет — железная была женщина.

Надо сказать, что в этой нашей коммуналке ругались беспрестанно. Ругались страшно и чаще всего по поводу пропавшей из кухни утвари.

Кухня огромная. У каждого семейства — свой столик с ящичками. Своя плита. Ну и считалось, что день потерян, если тебе не удалось хоть ложечку да у соседа притиснуть. Нахрен она нужна? Своих до фигищи! Нет, стибрят.

Пропажа обнаруживается, и начинаются разборки. Крик стои-и-и-т... Но как только праздник — Новый год, Пасха, Троица, 1 мая или 7 ноября, тут же все частные свои столы в один сдвигаются; стаскивается ото всюду жратва, и под мое пианино начинается такая гульба...

На другой день всем худо, конечно же. И, чтобы здоровье соседям поправить, жена катафальщика пишет маляву, и дочка ее, не снимая пионерского галстука, бежит с малявой этой за водкой в соседний продовольственный магазин.

Эта наша коммунальная кухня была вроде клуба. И если собравшиеся там бабенки не лаялись, то обсуждали очередную серию очередной мыльной оперы. Вышел, помню, чайник поставить — побриться перед тем, как в газету идти — я тогда в «Автотранспортнике» работал. Стоят, и одна другой со слезой в голосе: «Ты представляешь, Изауру заставили полы мыть!» Ну помнишь этот бесконечный фильм «Рабыня Изаура»? Ну и они страдают за эту рабыню, которую из господской изгнали. Я говорю: « Бабоньки, вы на себя-то поглядите! Вы ведь только тем и занимаетесь, что полы драите!» Как они на меня набросились!

Не любили они меня. На пианино играет. На работу ходит не по часам, а когда вздумается. Они и Ленку мою не любили. Тоже на пианино играет, песни поет, рабыню Изауру с ними не обсуждает. Отношение к нам изменилось, и коренным образом, когда я крышу починил.

Про респект и уважуху

Крыша у нас протекла. А мы на третьем этаже. И никто не чинит. У меня в комнате уже и лампочки начало коротить. «Куды бечь?» — у соседей спрашиваю. «Да мы, — говорят, — ходили. Там Коля сидит, на Хлебной площади. В ЖЭУ. Только бесполезно. Молодой мужик, но бесполезно». «А ну-ка, — думаю, — я пойду».

Прихожу, показываю ксиву журналистскую, говорю: «В чем, Коля, проблема? Железа нет?» Он говорит: «Железо есть. На крышу лезть не на чем». А я только месяца за полтора до того писал про пожарных, которые на Галактионовской. Даже и на дежурство с ними оставался — на пульте у них сидел, на вызовы с ними ездил. Полосу наваял, и начальству, полковнику, сильно понравилось. Они меня потом приветили, угостили. Ну и я говорю Коле, который из ЖЭУ: «Щас найду тебе телескопичку». Звоню в пожарку, ребята: «Да, без проблем. Только надо оформить как вызов». — «Да, легко, — говорю. — Телефон дома есть, щас приду — позвоню».

Коля аж испугался, как я запросто эту его проблему решил. А соседи зауважали. Настолько, что нагоняй от одного получил. Вот от этого, что на катафалке трудился.

Я, видишь ли, задержался в вечер того дня. Ну когда крышу посредством пожарных чинили. В филармонию ходил. На джаз. Возвращаюсь, на кухне злой как черт катафальщик и — мне: «Где, сука, ходишь? Я уже два часа тут один с пузырем. Замучился спрашивать, куда бородатый делся». Отблагодарить хотел за крышу. А я — в филармонии.

Не-е-е, Моцартом меня раньше прозвали — в армии. Я же в армию после музучилища угодил. Литва. ВДВ.

Вообще-то меня брать туда не должны были. Никак. Мне консерваторию прочили. Я был троечник и даже хуже, но у меня абсолютный слух. Достаточно редкая штука, тем более такого качества. У меня ж не музыка, у меня сразу ноты в башке. Почему мне и в кабаке было просто: напой — тут же сыграю. Так что — консерватория, но вмешалась мама. Ну я же хиппую. Опять же фарца, выпивка, девки... В армию! Только там из такого как я могут обратно пионера-отличника сделать. Причем, в военкомате не верили, что я с таким папой служить пойду. Дети таких родителей если и служили, то в теплых местах. Меня так вовсе в Самаре можно было оставить. При оркестре. На Вилоновском спуске целая часть стояла. И на меня уже и глаз положили в военном ансамбле. Нет! Это даже не рассматривалось. Вот подальше куда! И чтобы горя хлебнул.

Про тубу с и самогонщика Кястаса

И поехал в Литву. Но я ж самарский! Проник там в оркестр полковой. Проник, и мне дали трубу — в оркестре же полковом надо дудеть. Причем, дали самую большую из возможных — тубу С. А к ней — инструкцию. Инструкция начиналась словами: если тубу С развернуть (она в несколько здоровых колец закручена), то получится лист меди длиной 5,5 метров. Неужели, думаю, найдется мудак, который будет всем этим заниматься? Короче, я ее дальше и читать не стал, эту инструкцию. Без инструкции дудеть научился. В три дня. А поскольку слух у меня абсолютный, я и ноты потом не учил. На слух и лабал. Все, вплоть до гимна.

Ну и дую в эту свою трубу и думаю: да ниче так служба идет. Но... совершил ошибку. Домой написал. В Самару. Не тужите, дескать, обо мне, устроился я неплохо, а именно в полковом оркестре. Утром, пишу, вышли, Гимны СССР, да Литвы сыграли — и целый день свободны. Книжки в библиотеке читаем — расширяем кругозор, повышаем грамотность; в футбол играем. Кормят хорошо, а по выходным в гарнизонном Доме офицеров — танцы. И поскольку играю я в оркестре лучше всех, пишу также партитуры на слух для всего состава и пианино настраиваю, дирижер во мне души не чает, а старослужащие меня сильно не телепают. Короче, cлужу по профилю и служить мне не хлопотно.

Написал, отослал.

Время проходит, подзывает меня начальник дома офицеров, Климов или Клинов его фамилия, и говорит: «А кто у тебя батя и почему он так тебя не любит?» Оказывается, приказ пришел. Сверху. В 24 часа убрать меня с этой синекуры. Ну, понятное дело, мама подсуетилась. А папа ей не перечил. А ему долго ли трубку поднять и командующему позвонить. Ну и меня — в лес. В 24 часа.

Вот там началась служба. Не, ну мы тоже ходили нарядные, как петухи, но еще и служили. Да так, что я год осваивался. Но освоился. Самарец! Освоился. И даже дорогу протоптал на ближайший хутор.

Мы под Каунасом стояли. А хозяина хутора звали Кястас. Константин, по-нашему. И у него был страшной жгучести самогон и очень вкусное мясо копченое. Он его в трубе коптил. И мы к нему за всем этим повадились ходить. Ходили как в магазин. Восемь верст — туда, восемь обратно. Ну версты — это фигня. Мы ж молодые. Но ночью идешь — темно. Очень запросто заблудиться можно. Ну и встреча со зверем не исключена. Я раз на лося напоролся. Огроменный демон... Я как заору! И он как заорет! И мы в разные стороны брызнули. Ну и потом не налегке же идешь. А обязательно тащишь чего-нибудь, Кястасу этому. А он все брал. Хоть лыжи ему притащи, хоть ракеты сигнальные — всё возьмет. А тебе в обратку — самогон и копченое мясо. Раз я ему живого порося притащил.

Не, не скрал. Мне боевые товарищи выдали для обмена. Свинарник же был при части. Принесли, в мешок посадили, взвалили этот мешок на меня — дуй, Моцарт. А я живую свинью до того только в кино видел. А поросенок еще брыкается, зараза. Кой-как допер. Кястас со мной рассчитался. Но случилась беда. Майор один у нас был. И, видимо, тоже таскал на хутор из полкового имущества. Ну и обнаружил у Кястаса армейского порося. А его не возможно не обнаружить. У Кястаса поросята толстые. А наш как борзая. Не баловали наших. Ну и началось расследование, и вот я уже на губе. А тут отец приезжает. Я сам же его и вызвал. Еще до скандала.

Про ордена и самокат

У нас был узел засекреченной связи. Ну я прознал. Самарец разве не прознает? Туда, разумеется, не пройти. Но я просочился, опять же. А там система такая: выходишь через несколько позывных на штаб ПриВО, называешь городской телефон, и тебя соединяют. Ну я и звоню отцу. Говорю: «Пап, ты на рождение ко мне собирался. Поедешь, ордена-то свои надень. И значок депутатский». А у него уже орденов этих... И «Трудового Красного Знамени», и «Знак Почета», и еще какие-то награды... Полно. Ну и он депутат облсовета. «Да я, — говорит, — их в жизни не надевал!» — «А щас надень, а то меня и в увольнительную могут не пустить. А ордена увидят, не пустить не посмеют».

И как в воду глядел! Сижу на губе. Без ремня, без беретки — на губе все отбирают. А если куда ведут, то позади — автоматчик. Рожок пустой. Но вид устрашающий. Вот и выводят меня на КПП, отец аж побледнел. Решил, что сын родину продал. Но тут замполит появляется. На груди медалька висит. Типа «100 лет ДОСААФу». И — мне шепотом: «Как отца звать?» — «Владимир Петрович», — говорю. Замполит строевым шагом к отцу, руку под козырек: «Владимир Петрович, докладываю: ваш сын, отличник боевой и политической подготовки...» А я стою грязный, без беретки, без ремня, и еще позади придурок с автоматом. Отец говорит: «Вижу». Я — замполиту: «Вы меня отпустите с отцом пообщаться?» Он: «Конечно. Увольнительная. На 3 дня».

Короче, тут у меня проканало. Но зато дембельнулся я позже всех. Всех моего призыва отпустили, а меня держат. Я уж и обувку форменную выкинул — в тапочках ходил по части. «Почему не по форме?!» — «Грибок, — говорю. И такая на меня навалилась тоска... Делать-то нечего. Развод — всех разбросают, а я стою на плацу, как тополь на Плющихе. «Че, — говорю ротному, — мне-то делать?» Герман Борисыч его звали. «Иди, — говорит, — в казарму. Будешь дневальным. Запасным». Сами не знали, куда меня пристроить. Ну придешь в казарму, ляжешь. И хоть бы уснуть. Ни в одном глазу!

А устроил все это майор по кличке Валет. Едет по Каунасу на собственной тачке, глядь — я иду. Причем без никакой увольнительной. А я часто в самоволку в Каунас мотался. То пианино кому настроить, то к местной культуре приобщиться — зайти в музей Чюрлениса, или в музей чертей. Садился на рейсовый и ехал. А в тот день еще и спиртного надо было взять. Сабантуйчик у нас намечался — 100 дней до Приказа. Ну и сидим, выпиваем — является Валет: «Спиртное?!» — «Никак нет, — говорим , — чай». — «Вы мне по ушам не водите! А ты, Поларшинов, Моцарт пьяный, еще и часть без разрешения покидал!» — «Не покидал, — говорю. — Телевизор смотрел. Программу «Служу Советскому Союзу». — «Да своими глазами тебя видел!» Я говорю: «Где?» А он же не может признаться, что сам в самокате был только на колесах. Ну и начал меня гнобить. Я ходил к нему и говорил: «Товарищ майор, а вдруг проверяющий приедет, спросит: «Что тут у вас за раздолбай ходит в тапочках?» Отпускайте. Я ж все равно уеду. Неделей раньше, неделей позже, но уеду. Уеду, буду на Волге купаться, девочек кадрить. Поступлю в универ, получу образование... А вы сгниете в этом лесу».

А в литовских лесах сырость страшная. Тут поцарапаешься и ничего. А там будет гнить и гнить... Ну и, конечно же, я уехал. И, как Валету и обещал, поступил в универ.

«Uni-Band»

Куйбышев, 1980-е, «Uni-Band»: Юрий Илючин, Александр Поларшинов (студент КГУ), Вячеслав Барышевский и Дамир Бадртдинов.

Про КуГУ

Поступил в универ, на филфак, но проучился только год с небольшим. Отчислили. За что? Рассказываю.

Дело было на летней фольклорной практике в селе Мордово-Аделяково. Приехала проверяющая. И стала в нашей группе жить. У нас хорошо было. Я там за старшего был и все по-военному организовал. В 6 подъем, иду «на развод» к колхозному председателю, с которым закорефанился, он присылает ведро картохи, бидон молока, кусок мяса. Кормлю девок — в группе кроме меня только девки. Ну, разумеется, принимал. С устатку. А почему нет? Но никакой любви. С одногруппницами.

Нет, в универе-то любовь была. Деканша даже на ковер вызывала. Политэкономию она преподавала, нормальная тетка, но раз удивила. Говорит: «Саша, а правда вы в общежитии с девушками спите?» Я говорю: «А с кем мне еще спать?» Но на фольклорной практике — никакой любви. С одногруппницами. А местное население само на шею вешалось. Ну как откажешь?

А тут препод с проверкой, дотошная женщина. Ест добытые мною продукты, а в универ возвращается и пишет телегу. Дескать, пьянствует, посеял разврат, то-сё... На 15 страницах! Бумагу зачитывают на общем собрании факультета. Говорят, что еще и общественно-политическую аттестацию не прошел. «Да я, — возмущаюсь, — единственный со всего потока родину защищал!» — «Нет, — говорят — не аттестован. По истории партии у тебя не зачет». А меня на этой истории про Бунд спросили. «Когда, — спрашивают, — Бунд со съезда ушел?» Говорю: «Не знаю. Между ним и Крупской не сидел».

Я думал, это мужик какой-то по фамилии Бунд. А оказалось: партия. И тоже шуму было! Короче, отчисляют. Но не за разврат, а только за нарушение сухого закона. Да хрен, думаю, с вами! И устроился в газету «Моторостроитель».

Кстати, Рита Жутова помогла. Я ей в «Зарю» пописывал. Ей нравилось, порекомендовала меня.

Про МГУ

Семь месяцев отработал в «Моторостроителе», взял отпуск и поехал на Московский университет поглядеть. И он мне, ты знаешь, понравился. Центр Москвы, и здание не просто красивое, а прям потрясло меня и воодушевило. Ну и я съездил в Самару, взял бумаги и вернулся в столицу сдаваться.

Сочинение по Гоголю писал. «Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо всё, что ни на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства...»

С русским тоже прошло без сучка и задоринки. Кочедыков у нас в КуГУ русский вел. И профессор Алексеев Дмитрий Иванович. В Самаре по русскому готовили — мама, не горюй! Одного университетского года хватило на всю оставшуюся жизнь. Ну и на экзамене в МГУ я отстрелялся нормально. А вот английский только на троечку знал. Но тройка не прокатывала — конкурс, даже и на заочное.

Выручил все тот же самарский характер. «Так у вас вроде бы все хорошо, но вот с согласованием времен...», — тоскует преподавательница. А я — ей: «Ну если у Гамлета распалась связь времен, чего от меня-то ждать». Похихикала и четверку поставила.

С литературой тоже хохма вышла. Когда в наш универ поступал, мне на литре «Судьба человека» досталась. А я этой книжки у Шолохова, к стыду своему, даже и не читал. Но фильм краем глаза видел. Говорю: «Вот был такой Андрей Соколов, человек несгибаемой воли, в концлагере стакана три принял без закуси, хлеба буханку получил за это, товарищей накормил. Мы такими людьми гордимся». Я-то был после армии, а у армейцев — преференции. Ну и сдал таким образом.

И вот стою в МГУ, развлекаю девчонок, что вместе со мной ждут своей очереди экзаменоваться, рассказом про то, как в Самаре литру сдавал. И, представляешь, какая хрень? Захожу, вынимаю билет, а там написано: «Судьба человека». Думаю: ну тут не прохиляет этот мой вариант. Никак. Уровень-то какой! Журфак, Розенталь — завкафедрой, политэкономию Гавриил Попов читает, Засурский Ясен Николаевич — декан... Говорю: «Ответить могу. В принципе. Даже и без подготовки — Шолохова я люблю. Но этот его рассказ считаю откровенно слабым. Можно второй билет взять?» Они говорят: «Можно». Беру второй билет. Леонид Ильич Брежнев. «Целина» как вершина социалистического реализма.

Кошмар? Это тебе кошмар. А я армейцем на губе сидел. И не раз. А сидел в одиночке, поскольку не любил заборы коллективно красить. А чтобы не красить, надо было начальника караула послать в известном направлении. Я посылал, оказывался в одиночке, а на нашей губе в каждой камере, даже и в одиночной, обязательно библиотечка была. Из двух книжек: строевого устава и опуса бровеносного генсека. А ты десять дён сидишь. Так что эта его «Целина», она мне наизусть легла. А приемная комиссия уже, я так думаю, и руки мысленно потирала в предвкушении неуда. А я как пошел: «Будет хлеб, будет и песня!» и прочие перлы. Говорят: «Выйдите, мы посовещаемся».

Ну как без совещания? Вдруг я засланный казачок? Сами-то они, поди, и не заглядывали. Да даже и наверняка. Но пошушукались и... Пять баллов.

Поступил. А потом сообразил, что первый курс-то у меня практически весь сдан. Только к зачетке нужно будет еще и академическую справку приложить. А у меня там что? А у меня там: отчислен за нарушение сухого закона.

Но в нашем госе, в самарском, тогда неплохой юрист был. Отставной полковник. И он очень любил тех, кто служил. Я — к нему: «Товарищ полковник, у нас есть в стране сухой закон?» А на дворе конец 70-х. Он говорит: «Нет. В 20-е отменили». — «Чего же я тогда мог нарушить, если его нет?» Он говорит: «Резонно. Пошли к Рябову». Рябов тогда ректором был. Приходим. А Виктор Васильевич — нормальный дядька, и декану звонит: «Переделать справку в соответствии с законодательными нормами». Ну мне и переделали. «Отчислен, — написали, — за аморальное поведение». Я опять — к юристу. «И в чем, — говорю, — аморальное поведение заключалось? Да, выходил на контакт с местным населением. Но где заявления? Их нет. И не предвидится. Потому что все дамы были совершеннолетние и все было по обоюдному согласию». Он говорит: «Резонно. Пошли к Рябову».

«А зачем тебе она, — спрашивает Рябов, — справка эта?» — «В МГУ, — говорю, — поступил. Хочу, чтоб зачли мне тутошние оценки. Чего второй раз мучиться». Звонит декану: «Напишите — отчислен по собственному желанию». Ну и на первом курсе МГУ я только на спецпредметы ходил. Типа «Введения в журналистику» и «ТырПыр», как мы называли Теорию и практику советской периодической печати. Там, кстати, тоже приколов было.

Сдаю, помню, специальность. Девчушка сидит, чуть постарше меня. Аспирантка. Беру билет, читаю вслух вопрос: «Как написать репортаж?» — «Через букву «е», — говорю, — рЕ-по-ртаж». Девчушка говорит: «Идите». Не, ну а чё я должен был ей рассказывать? Она пяти минут в газете не проработала. А я уже какие-то премии журналистские получал. А вскоре и в Армении газету редактировал. Ну я тебе рассказывал. Писала про строителей, что восстанавливали республику после землетрясения. Это, правда, уже 88-й был. А в 90-е вернулся в Самару.

Про Гайдара

В Армении я почти два года отработал. Не планировал уезжать, но поменялась власть, пришел Гайдар, сказал, что в стране и так нет денег, а тут еще братские республики восстанавливай — и всех нас разогнал.

Что говоришь? Демократов я не люблю? Ну ты прям как покойная Валя Неверова. Помнишь, у нас тут митинги на площади Куйбышева были? Ну и меня отправили освещать. Уж не помню, какая газета. «Заря» что ли, или «Коммуна»... Короче, нырнул в толпу, гляжу — Гриша Исаев с трехлитровой банкой собирает пожертвования. То ли на революцию, то ли на контрреволюцию, то ли на пропагандистскую литературу...

Денег в банке не ахти сколько. Я прикинул — токо на Дно спуститься, применив банку по назначению. Ну и про это, в том числе про это, в репортаже своем написал. Валя прочла и говорит: «Не любишь ты демократов». — «А по мне, — говорю, — лучшее враг хорошему».

Ну и вот этот Гайдар. Не просто разогнал всех, кто приехал Армению восстанавливать. А еще и лишил положенных по закону льгот. Никакой ранней пенсии, никаких чеков на покупку автомобиля.

1988-й Ленинакан

1988-й Ленинакан

Нет, Свет, деньги на тачку у нас как раз были. Работа была не из легких, но платили спасателям и строителям офигенно. Все 24 часа оплачивали. Я был редактор, но тоже на зарплату не жаловался. Восемь часов мне по основному тарифу платили, четыре — по двойному; выходные — двукратно. А тариф мама, не горюй! Да еще горные, спасательные... Одних командировочных, с которых налога не брали, 300 в месяц набегало. И хавка практически казенная. Ну что такое: рубль в день?

Деньги были. Легковушек не было. То есть, были и легковушки, но мизер, и народ в очереди годами стоял. А по льготам сразу можно было взять. Но тут — Гайдар. И все сворачивает. И стройку, и поблажки её участникам. И — никакой помощи братской республике. Восстанавливайся, как хочешь. Да я думаю, дело даже не в дефиците денег. А в том, что пилить их было сложно — за стройкой этой весь мир наблюдал. Местные, разумеется, крали. Но межреспубликанских схем, видать, еще не было. Ну и свернули. Не только нас, кстати, тогда нагрели, но и чернобыльцев.

Короче, вернулся я в родной город, а тут — газета «Культура».

Про «Культуру»

Первым редактором нашей «Культуры», ее отцом-основателем, можно сказать, был Витя Пименов. Я его как инструктора обкома партии знал. При секретаре по идеологии, в отделе печати трудился. Где сейчас? Да вроде бомбит на дорогах. А тогда был редактором, и с ним работали мои коллеги по «Автотранспортнику». Гена Шабанов, Юра Хмельницкий... Ну и зовут меня. Юра и позвал. Он замом у Пименова был. Говорит: пошли к нам. Я говорю: «Да чего-то мне название не нравится. Как-то нищетой от него веет». Они мне суммы зарплат своих называют. Я думаю: ни фига себе! Сумасшедшие по тем временам деньги. Ну, видимо, партия чувствовала, что это ее последние дни, и золота партии не жалела. Лично, вот этими руками из обкома средства на «Культуру» таскал. Мешками.

500 рублей была у нас там зарплата. А средняя по стране хорошо, если полтораста. Потом у нас всякие премии были. Надбавки за должность. Я там завотделом публицистики числился. Да мы все там были завотделами. Сидели опять же в обкоме, в «Белом доме, по-нынешнему. На 6-м этаже. Пименов, он в этом плане отличный мужик. Радел за коллектив. Писать как-то не особо горазд был. Вплоть до того не особо, что когда хрен какой-нибудь из ЦК приезжал и «Культуру» обязывали взять у него интервью, Витя прибегал ко мне и просил вопросики набросать. «Такой, — говорил, — этот хрен надутый, — только с редактором желает общаться — ты уж набросай вопросики, я ему их озвучу». Но организатор Пименов был прекрасный.

Допустим, Новый год на носу. Что делает Витя? Витя нас всех страхует в дружественной ему компании. Тысячи на три. Каждого. А нас в общей сложности, вместе с бухгалтерами, рекламщиками и шофером, человек десять. А страхует Витя нас из редакционных средств. А через полтора часа договор расторгается, по тыще с носа остается в компании, остальное редакционным на руки. Новый год, а у нас куча бабок у каждого!

Поларшинов интервьюирует Булдакова

Интервью с Алексем Булдаковым

Свет, нам завидовали все! Все! Приезжаю на выпуск номера в Дом печати: «О, богатей приехал!» По коммунарам пройдусь — смурные сидят. Уж не знаю, как так выходило, но они сильно меньше нас получали. Коммунары. А мы еще потом и «7-й канал» замутили. Я — замредактора был, Юрка Быстрюков — редактор. Газета так себе. Но выходила с программой СКАТа, который тогда кина американские начал показывать. А по кинам этим тогда все сума просто сходили. А программа только у нас. Мне бесплатно пиво за нее наливали! Возле дома моего пивнушка была, я пивнику — «7-й канал», а он мне пивка. Причем не бодяжное. Из отдельного бойлера.Такая была у газетки популярность, что я предложил Быстрюкову не по 15, а по 20 копеек ее продавать!

Программу пытались, конечно же, воровать. А мы увидим ее в другой газете, и тут же — в суд. И выигрывали. Сейчас уж не помню у кого. То ли у «Самарских известий», то ли у «Самарской газеты». А выиграли потому, что только у нас с Фоменко, он же президент СКАТа, был договор на публикацию.

Не, я хорошо в «Культуре» жил. Но потом с Пименовым разругался. И ушел. Он помимо правильных людей всякой шушеры еще потом набрал. Я ему говорил: «Подставят тебя. Подставят и свергнут». И подставили, и свергли. Так что смотался я вовремя. Из «Культуры». Но «Седьмой канал» не хотел терять. И стал искать мецената. И отыскал.

Про народный консорциум

Был у меня одноклассник — Саша Зорин. А в 90-е он стал Крезом и владельцем всего подряд, потому как организовал структуру, в которую входили, и заводы, и совхозы и, почитай, вся Ленинградская со всеми своими лавочками и магазинчиками. Громадная сложнейшая структура и называлась — замучишься выговаривать: «Народный акционерный консорциум комплексного социального развития области».

В стране в это время был дефицит всего, тотальный был дефицит, и Сашка умело этим пользовался. И сейчас он, слава богу, жив — здоров, но практически без бабок — аж у меня занимал как-то. А тогда был у руля. И чтоб ты понимала масштаб руководимой Саней структуры, я тебе скажу, что именно от нее отпочковались многие известные сейчас структуры. Строительные, например.

В консорциуме Зорина эта «почка» называлась отделом капитального строительства. И первый дом, который они в Самаре построили, они построили в составе консорциума, и построили они его на Хлебной площади. И вот таких вот «почек» у Саньки было до фига и больше. И я ему говорю: «Возьми «Седьмой канал». Будешь классическим мистером Твистером — владельцем заводов, газет, пароходов». Он говорит: «Сань, нахрен тебе газета? Давай со мной поработаешь». Я говорю: «Да я в этом ничего не понимаю». Он: «Походи — вникни. Мы тебе зарплату положим. Ученическую для начала». А там денег было... Так что и на «ученическую» можно было жить — не тужить.

Поларшинов Александр Владимирович

Лихие 90-е

Основные деньги в зоринском консорциуме на коммерции делали. Торговали всем подряд, случалось — и воздухом. Какую-то мифическую красную ртуть продали в Прибалтику. Ее не то что никто никогда не видал — такого вещества в природе не существовало. Но деньги за нее из Прибалтики везли реальные, и везли чемоданами.

Я месяц-полтора потусовался и ради почина цистерну спирта загнал. И меня тут же инженером отдела маркетинга сделали. С нормальным, а не ученическим окладом.

Вообще ее трудно было не понять, схему, по которой консорциум делал бабки. Если ты был внутри всего этого, ты очень быстро соображал, что к чему. И делал то же, что и другие, только лучше. А хуже я бы даже если и захотел, не сделал, потому как высшее образование в НАК КСР имели человек пять. Не больше. Трудились там в основном братаны, откуда, собственно, я их многих и знаю. Так что я там очень резво пошел по карьерной лестнице. МГУ — за плечами. Ну и смекалки не лишен. Как всякий самарец.

Буквально через месяц меня поставили начальником отдела маркетинга. А потом я стал замдиректора по маркетингу. Соответственно рос и оклад. И, ой, как рос. У Зорина же был принцип: платить своему спецу в десять раз больше, чем любому из аналогичных чужих.

Но оклады — это так, жене на булавки. Погоду в консорциуме делали не оклады, а откаты, заносы и прочее. Тогда же время-то дикое было. И надо, скажем, пригнать 10 камазов из Челнов. Пишешь стоимость. Рядом — плюсик и еще одну цифру. И заказчик понимал, что вторая цифра — это нал. И нал этот тому, кто ведет сделку. На официальном документе все эти циферки стояли! Понимаешь? На официальном, с печатями. И несли. Все, до копейки несли.

Нет, могли и пристрелить. Несколько наших таки завалили. Одного прям на Ленинградской. А что ты хочешь? Конфликт интересов. Я, кстати, тоже под дулом ходил. Взять хоть ту же историю с камазами.

Про камазы и самолеты

Прилетел в Челны за камазами. А мне наши сказали: два дня будешь гулять в люксовом номере, подъедут водилы из Москвы (Москва камазы заказывала), заберете машины, проводишь водил в столицу и сам самолетом домой. А там витиеватая была схема. В том смысле, что наперед надо было жигули наши, «шестерки», загнать на «ихний», татарский Металлоснаб, чтобы он выделил КамАЗу металл, чтоб тот в счет этого металла отпустил требуемые грузовики. Ну да — бартер. Говорю ж тебе — дефицит всего. Только таким образом и решались вопросы.

Так вот, прилетаю, а на наших Жигулях уже половина Набережных Челнов ездит. Спрашиваю про камазы — разводят руками. А тот, что сделку с татарской стороны вел, исчез. Просто сквозь землю провалился.

А водители уже здесь. Десять человек москвичей — дальнобойщиков. Начал рыскать, нашел кой-какие концы, мне — взятку. Прям пришли в гостиницу, к окну повели: «Видишь жигуль?» Я говорю: «Да это наша машина — сам сюда отправлял. Поносного цвета. Вся партия такого была». Они: «Вот тебе ключи, в машине документы на тебя, садись и уезжай в свою Самару».

Щас я бы, наверное, подумал. А тогда уперся рогом. И таки дожал это дело. Ну, естественно, заняло это не три дня, а месяца полтора, за которые я кроме всего прочего успел в гостинице «Татарстан» справить православную Пасху в компании Гриши Файна, гостившего Челнах на каком-то мусульманском джазовом фестивале.

Дома истерики, разумеется. А тут еще водилы взбеленились. Я их в свою гостиницу переселил, чтобы не было больше никаких провокаций. Кормлю, пою. Но понимаю, что как-то надо парней развлекать. Ну и сдуру повел на порнуху. Там видеосалон прям возле гостиницы. Думаю, развеются мужики. Лучше бы я этого не делал. Они картину посмотрели и говорят: «Все, собираем манатки и к бабам своим уезжаем».

А там еще молодой один был — только женился. Ну и купил жене тампаксов несколько упаковок — в Челнах они были дешевле, что ли. А там вкладыш с картинкой. Инструкция по применению. Так водилы стенки номера этими вкладышами обклеили и прям исстрадались все. Вот тут я их и повел в салон. А они бунтовать.

Но выбил, наконец-то, камазы, отправил страдальцев к бабам, сам собираюсь домой — пропавшие «партнеры» чудесным образом материализуются и начинают качать права. Они ж без бабок остались. Без тех, на какие рассчитывали. Я говорю: «Нет проблем — добавим. Но только все деньги в Самаре. Приезжайте — решим».

Ускользнул, короче говоря. Но потом с охраной ходил. Они же кинуть меня хотели, татарские. А вышло, что я их кинул. Ну и ходил с охраной. До самого конца этого нашего блестящего предприятия.

Развалился консорциум через два года. Я как чуял. И говорил Сашке: «Давай банчок какой-нибудь замутим, пока денег до фига. Маленький такой, по краткосрочным кредитам. По крайней мере, всегда будет где денег взять». А он поленился. Говорит: «Да ну на фиг. Специалистов надо искать...». Он тогда уже кучу всего своего наоткрывал. Ротвейлер-клуб у него был. Прям под офисом. А офис был против Юности. Вот этот вот особняк на углу Молодогвардейской и Ленинградской. Народу там было... И такая, знаешь, кипела жизнь... И интересно так было! Я по всему СНГ мотался. Полгода, наверное, в поездах-самолетах провел. В Москву — как домой. И такие приходилось проворачивать операции...

Раз надо было продать в Китай самолет ИЛ-76 ТД, произведенный в Ташкенте, который стоял на военном аэродроме в Чкаловске; причем, продать через посредство белорусский авиакомпании, представительство которой находилось в Москве у метро Сокол, так как прямого выхода на Китай у нас тогда не было; как и документов, подтверждающих, что у консорциума, который осуществляют операцию, есть необходимая для этого самолета взлетно-посадочная полоса и специальным образом обученный экипаж. Да у нас и не могло быть никаких таких документов, потому что у консорциума нашего много чего было, а вот взлетных полос и летного экипажа не было. И мы сидели и «документы» сочиняли.

И так работали тогда все. И кто-то капитал нажил, кто-то разорился, а кто-то и смерть свою нашел. И конечно же удачные сделки мы отмечали. И отмечали с размахом. И да — бывало, и с девочками. Но по-настоящему девочки пошли, когда я с Ленкой расплевался. Вот тут девочки ну просто косяком пошли.

Про девочек

Удачные сделки мы, конечно же, отмечали. И это, конечно же, не нравилось жене. Деньги нравились, а то, что я их с коллегами обмываю — нет. И мы на этой почве постоянно ругались.

Вообще, я с Ленкой лет десять прожил. И прям, знаешь, любовь была. Но и ругань. И чаще всего ругались из-за какой-то ерунды. Я к тому времени отдельную квартирку получил на Агибалова. Однушку, но они там большие. Большая прихожая, кухня здоровущая. А коммуналка на Алексея Толстого за Ленкой осталась.

Жить на две квартиры — хуже этого, скажу тебе, нет. Чуть поскандалим, она собирает манатки и — на Алексея Толстого. Причем, мне очень нравилось за этим процессом наблюдать, поскольку это продолжалось довольно долго, и чемоданов раз от разу становилось все больше. И сначала она от меня «навсегда» на одном такси уезжала. Потом — на двух. Благосостояние-то росло благодаря консорциуму.

Ну и очередной скандал, и думаю все — конец. Уехала, сижу в этой своей однушке, денег... Вот не вру: в мешках полиэтиленовых лежали. Кто-нибудь придет занять, да вон, говорю, возьми в мешке, сколько надо. Так вот, сижу, пью, разумеется. А тогда из Польши навезли амаретов, кавальдосов, вискаря... Дрянь страшная. Но мне уже пофиг, настолько страдал. Ну и один умный человек посоветовал вышибить клин клином. Кто ж это был-то... Да Перегудов Мишка, кто еще мог такое посоветовать. Мы с ним в «Культуре» работали. Я, собственно, в « Культуру» его и привел. Он для «Бердымлека» снимал. Татарская газета. И псевдоним у него был татарский — Мансур Бикмухаметов. Ну и зашел он ко мне на огонек, видит — мужик в тоске и говорит: «Вот тебе телефон — звони, девок, сколько скажешь, столько и привезут».

Он же журнал порнографический издавал, Мишка. И всех этих баб для журнала своего фотографировал. А мне стремно — первый раз. Но набираю. Милый такой голос. «Могу, — говорю, — попросить девушку на ночь»? — «Десять тысяч час».

Тогда же инфляция была жуткая. Утром — большие деньги, к вечеру они уже маленькие. Мы все в баксы переводили. И все расчеты в баксах вели. Но рубли у меня тоже были. «Давайте, — говорю, — двух». Ну раз у меня товарищ, двух же надо.

Доставили. Три часа они нам отслужили, приехал за ними паренек. Я с ним рассчитался. И так мне это понравилось! С девочками. Еще звоню. Еще пару заказываю. И понеслось. Я у них стал постоянный клиент, и все меня там знали как Сашу с Агибалова.

Ну и как вечер, так барышня, а то и две — на Агибалова. Иной раз и постели не надо — лишь бы кто рядом был, слушал. А им и лучше. Хоть отдохнут. Ну и все очень хотели ко мне. И мне с ними было хорошо. Одно не нравилось: 6 утра, вскочили, оделись и сваливают. Я говорю: «Кончайте эти пионерские подъемы. В кабаке накормлю, на такси отправлю — дайте только доспать». Не — бегут.

Раз прикол был. Вызвал двух. Потому что с товарищем отдыхал. Но товарищ, не буду его называть, человек он известный, слинял. Мы в «Нептуне» сидели. Против цирка кабак был. Товарищ вроде как отлить пошел и пропал. «Ну, — говорю, — девчонки, заправимся, а там жизнь подскажет».

Заправились, и хорошо, особенно я, выходим из кабака, даю установку: ловите машину — вам скорей тормознут. Останавливают, дуры такие, джипяру — полно братвы. А я в консорциуме привык общаться с «акционерами». «Ну, — говорю, — братишки подбросьте, раз уж так вышло». Подбросили. Я из машины вылез, а они девчонок придерживают и — мне: «Ну ты поделишься, братэлло, бабами?» — «Не вопрос, — говорю, — бабло мое верните». — «Ну ты вообще не туда вкурил, да мы тебя...» — «Я, — говорю, — понимаю, что вы меня тут в лучшем случае изувечите. Но пока будете вылезать, я вам тыщ на сто джипульник-то поправлю — обучен». — «Да подавись!» Отдали баб и уехали. А меня развезло... Повис на девках — Сережа Федоров, сосед мой по Агибалова, с двумя таксами. «Че, — говорю, — Сергей делаешь?» — «Собак, — говорит, — гуляю» — «А я, — говорю гордо — сук!»

Про конец борделя

У них, кстати, сутенер был грамотный, у этих девок. Володя его звали, и он их всех оформил массажистками. Они и курсы кончили, и у них корочки были. А как раз полицию нравов учредили. И, помню, иду по Ленинградской — Игорек Телегин с микрофоном бегает. И — ко мне: «Ну хоть ты скажи: как относишься к полиции нравов?» — «Это, — говорю, — как гений и злодейство — две вещи несовместные».

Так что он вовремя подсуетился, Володя, с корочками. Он вообще был продуманный такой мужик и большой психолог. Хоть и молодой. Проинтуичил, что одна мне в душу запала — Наташка, и начал только ее и поставлять. А то у меня прям даже ревность. Ну, что она по другим клиентам ездит. И я говорю, Володь, пусть только ко мне. И больше ни к кому. Я оплачу.

Могла она сутенера бросить? Да запросто. Самара — не Турция. Тут никто не принуждал. Все добровольно и с песней. И, между прочим, выходило у них прям по Чернышевскому.

Помнишь коммунарок Веры Павловны? Они ж все из проституток были. И все шили потом. Ну и эти: с первых заработков покупали швейную машинку, и все на дому чего — то шили. В свободное от основной работы время. Буквально все. И почти у каждой, между прочим, диплом. Причем, у Наташки, с которой я кувыркался, авиационный был за плечами. И ребенок у ней был. И муж. Да, конечно, был в курсе. Трудно быть не в курсе, если твою бабу каждый вечер чужой мужик забирает, а утром привозит. Да баба еще в прикиде таком...

Но контору эту скоро прикрыли. Ее, как оказалось, все время пасли менты, поскольку диспетчером там работала дочь какого-то депутата. Лариса. Ну и настала пора их брать. А брать не за что. Массажистки! Но тут одна шляндра... Красивая баба, но уж больно высокого мнения о себе, Алла такая, сделала меня на штуку баксов. А у меня знакомые были. Из конкретных ребят. Но и Володя, который сутенер, не сам по себе ходил, хоть и был кикбоксер — у него свои братаны были. Ну и забиваем стрелку. Моих еще нет, а Володины уже при нем, и он мне: «Девка стащила — с нее и тряси». Я говорю: «Стоп. Давай рассмотрим такую ситуацию. Я тебе поставил шифер. Шифер оказался дырявым. Ты что будешь, с шифером разбираться?» Тут мои прискакали, ну и... Короче, тогда мы эту ситуацию разрулили. Но она потом опять всплыла. В другом, правда, ракурсе.

У них же, у телок этих, база на Самарской площади была. А так по баням, по квартирам. Но они и на базе принимали. Тех, кто хаты своей не имел, а хотел не в бане, а в хате. Ну и телефоны их все, как оказалось, слушались. И мой, как оказалось, на прослушке стоял. Постоянный клиент. И, кстати, у ментов я тоже проходил, как Саша с Агибалова.

Полиция нравов? Нет, Свет, это уже не нравов. Это по оргпреступности. Что значительно хуже. Они на Гагарина тогда сидели. По оргпреступности которые. И очень хотели бордель этот взять. А не за что. Но тут — пропажа штуки баксов. И менты начинают ко мне приставать: заяви. Я говорю: «Да не было ничего». — «Ну ты же с девками за деньги». — «А у меня, — говорю, — спина больная. Заказывал массаж. А уж как потом с массажистками договаривался — мое дело». — «Ну тогда мы тебя в качестве свидетеля вызовем». — «Свидетеля чего? — говорю. — По русски скажите — чего свидетель? Как с бабой кувыркался? Так в этом я соучастник».

Короче, они поняли, что со мной разговаривать бесполезно. И прикрыли контору через газету. Газете сдали девчонок. Фамилии, имена. Та напечатала. Я говорю: «Наташ, видишь, как ты вовремя свалила. Щас бы и тебе паблисити сделали».

Мы с ней, кстати, еще лет пять жили. Пока деньги у меня не кончились. Я даже в Эмираты с ней ездил. Пришлось квартиру продать, но на прежнюю жизнь уже не хватало. Вернулся опять в газетчики, а Наташка потом очень выгодно вышла замуж. Сначала за австрийского миллионера. Но оказалось, что все деньги не у этого ее Томаса, а у Томаса папы. Папа, хоть и был другом Гитлера в свое время, помирать не собирался. И она от австрийца к итальянцу ушла. И сейчас живет в Италии. И хорошо живет.

Про мечту

Как я живу? Да живу... У меня мама умерла, ты знаешь? 18 января — год, как и ее не стало. Очень худо она уходила. Сильно маялась. Инсульт. А перед этим у ней ноги отказали. Целый год не вставала. Бывала сиделка — 800 рублей в день. Иринка, подруга моя нынешняя, спасибо ей, приходила — помогала. А так — сам. Особенно тяжело ночью, спишь урывками, реагируешь на всякий шорох из комнаты матери... Она чуть до 80-ти не дожила. Схоронил и сам начал сыпаться.

Я сейчас весь больной, Свет. Позвоночник ни к черту, давление скачет. То 220 на 130, то 70 на 40. В течение пары часов. Ну и башка болит, не переставая. Не помогают ни водка, ни пенталгины... Томографию сдуру сделал. Доктора говорят, ради правильного диагноза надо башку долбить. Но я не буду. На хрен надо! Лучше на кораблике еще разок прокачусь.

Я ж мечту осуществил. Прошлым летом. Прокатился по Волге на теплоходике. Сперва вверх до Казани. Потом вниз до Ахтубы. Треть жизни об этом мечтал. И деньги были — паспорта не было. Помнишь, меняли паспорта? Ну и старый у меня забрали, а новый не дают. Нет прописки. А матушка не прописывает. Не от из принципа, не то из скаредности. Даже Наган (В.Я Наганов, редактор «Волжской коммуны») приходил, матушку уговаривал — дохлый номер.

Не любила она меня. Ну пусть бы не любила большого. Так ведь она меня и маленького не любила...


«За преднамеренное выведение себя из строя»

Или об «Автотранспортнике» с любовью и нежностью.

Саркастическую же свою публицистику считает наиболее приемлемым жанром для отображения окружающей действительности. А отображал он ее в целом ряде изданий. Он отображал ее в «Волжском комсомольце», «Волжской коммуне», «Волжской заре»; отображал в «Культуре», во «Все и Все», активно при этом сотрудничая с областным Комитетом по телевидению и радиовещанию. Не уверены, выходит ли нынче «Заря», а «Комсомольца» давно уже нет. И «Все и Все» почила в бозе. Но слава этих газет жива. Было однако в биографии Поларшинова издание, о котором даже такая всезнайка как wiki вам ничего не расскажет. Сам же Александр Владимирович вспоминает об этом издании нежностью. Отраслевая газета «Автотранспортник». И вот об этой газете речь. Сегодня, в День Российской печати.

В газете «Автотранспортник» ты, Саша, оказался...

— ...в 1986 году. Вернулся из Сибири, и...

А чего это ты в Сибири-то делал?

— Жену ловил. Первую. Она от меня в Кемерово сбежала. Ну и в молодежке новосибирской попутно работал. Вернулся, надо было как-то здесь устраиваться...

И ты пошел в ведомственную газету.

— Отраслевую. Областная отраслевая еженедельная газета. Орган объединения «Куйбышевавтотранс», парткома 2-го Куйбышевского пассажирского автокомбината и Куйбышевского обкома профсоюза рабочих автотранспорта и шоссейных дорог.

Не хухры-мухры.

— Только в одном «Куйбышевавтотрансе» — 52 предприятия!

Поларшинов интервьюирует В. Афонина

Беру интервью у первого секретаря Куйбышевского обкома КПСС В. Афонина

Работники этих предприятий тебя и читали.

— Вся Самарская область читала. Ее ж и в киосках продавали, эту нашу газету. 30 тысяч тираж. И газета была роскошная. Там работал Кирим Абдулаев. Ну это тебе ни о чем не говорит.

Кирим? Не говорит.

— Собкор «Труда» в Туркмении. Там работал Юра Воскобойников...

Знаменитый самарский карикатурист.

— Там работал Игорь Дубровин...

...знаменитый самарский график. Вот эти пейзажи самарские на обертках конфет «Куйбышевские» — они ж дубровинские. Ты знал?

— Спрашиваешь! А какие в «Автотранспортнике» были перья! Там ведь Юра Хмельницкий работал.

Который потом станет обозревателем «Самарских Известий», заместителем главреда «Самарского обозрения» и «Золотым пером» губернии.

— Там работал Володя Наганов.

Главред «Волжской коммуны» в последсвии. Кстати, о Наганове. Ты его знал до «Автотранспортника»?

— Не-а. Но мы как-то сразу друг другу поняли. А «Коммуна» — это отнюдь не пик его карьеры. До того, как «Коммуну» возглавить, он советником у губера был.

Спичрайтером.

— Один хрен: советник-спичрайтер. Главное, кабинет у него в Белом доме был рядом с титовским. 306. А потом пришел в «Коммуну», и меня это так удивило. Резкий такой кульбит. Думал, Вовка не согласится.

Но он согласился.

— И оставался советником. И лучшего редактора у меня в жизни не было. Такая правка грамотная! Не возразишь. Иногда мы ругались с ним. Я говорил: «Да иди ты!» Он говорил: «Сам иди!» И мы могли месяцами не видеться.

Потом мирились...

— Очень мне его не хватает. А уж как не хватает Гены Шабанова (В. Наганов умер в 2008 г, Г. Шабанов в 2002-м, — С.В.)! И Генка ведь тоже в «Автотранспртнике» работал!

Собкорр «Советской культуры», имя которого сегодня носит премия самарского Союза журналистов.

— Ну я ж говорю: «Автотранспортник» — это кузница кадров! И как же мне там было хорошо! Прихожу в редакцию — Генка Шабанов сидит.

Тебе приятно.

— От одного его присутствия, господи! А уж если напишет чего! Как то выдал фразу: «территория автокомбината поражала нерукотворной чистотой». Читал и понимал: в жизни до такого не додумаюсь! Хотя был такой, знаешь, азарт. Генка чего-нибудь напишет, а нам хочется лучше написать. Сидим — корпим... У нас всех были дипломы. Я МГУ окончил, журфак. Наган — пед, инъяз, английское отделение. Хмельницкий в педе на историко-филологическом учился. У Генки диплома не было. Я не уверен, что он и школу-то кончил...

А вот тут ты, Саня, врешь. Французское отделение того же педа. Три курса.

— Я и говорю: диплома не было. Но он был самый из нас великий, Генка Шабанов. Гонораров в «Автотранспортнике», между прочим, не было никаких. За зарплату работали. И зарплата... Рублей 150, не больше. Но это была феерия, а не работа.

И про че ты писал?

— Да про все. Про автотранспортные предприятия писал — по всей области были разбросаны. Про «зайцев», что крадут у города миллионы. Писал про посевные, уборочные — наши ж машины и на селе работали. Особым удовольствием было сесть в автобус и ехать... ну, скажем, до Ульяновска. Мы же бесплатно ездили. В том числе и на междугородках. Возьмешь бутылку водки, бутерброды, едешь, закусываешь, по сторонам глазеешь. Ну и пишешь потом, конечно. Потому что они ж воровали.

Кто это они?

— Водители.

А чего воровали?

— Деньги. Подсаживали ж по дороге народ и везли. Необилеченными.

Галина Старосельцева  и Григорий Эйдлин

Сотрудничал «Автотранспортник» и с Куйбышевским телевидением. Галина Старосельцева готовит к эфиру Григория Эйдлина

Ну рядовых критиковать — дело не хитрое. А как насчет начальников?

— Про начальников. Начальником «Куйбышевавтотранса» был Сергей Петрович Писарев. Порядочный мужик, дело знал. А когда Афонин стал первым секретарем обкома, нам из Москвы другого начальника прислали. В главке сидел. Но Горбачев начал в столице чиновников разгонять и отправлять в провинцию на кормление. А тогда же начальников через выборы назначали. Ну и у нас — выборы. И такие, знаешь, забавные: из одного. Ну и я написал материал — «Единожды один». И отнес на радио. Ромку Яруллина знаешь? Cидел там в редакции промышленности и говорит: «Сань, материал снимают!» Я: «Ну снимают, так снимают». Он: «А вот хер им!» И каким-то макаром через молодежную редакцию запустил этот материал на всесоюзное радио.

И тебе в «Куйбышевтрансе» по башке настучали.

— Ты че — они меня любили! Я ж им деньги сберегал. Напишу про воровство — они рейд проведут. Ну и потом нельзя так! Ну что это за выборы — из одного?!

Года два назад в Доме журналистов выставляли снимки старейшего самарского фотографа Клименкова. И вот вроде он тоже в «Автотранспортнике» работал?

— Михаил Федорович? Ну это вообще легенда. Для «Союзфото» снимал, для ТАСС. Встреча Валерия Чкалова Самарой — это ж его снимки! Когда я в «Автотранспортнике» пришел, ему уже, наверное, под 80 было. И мы его, конечно, берегли. В особо дальние командировки старались не брать. Ну и вот как-то двинули с Наганом в Кошки. Там у нас свой человек был на автохозяйстве. Потом он главой администрации стал. Его сын застрелил. Из дробовика.

Господи, боже мой!

— Петр Петрович Зайцев. Ты не курсе? Ну ты, Внукова, вообще ничего не знаешь. В 2000-м, по-моему, он район возглавил. А в 80-х был начальником автохозяйства Кошкинского, а у автохозяйства этого еще и подсобное хозяйство было — свиней разводили. А времена-то трудные. Ну и мы в Самару от Зайцева завсегда возвращались с мясом. И всегда везли кусок Клименкову. Он в козловском доме жил, на Ленина. И очень любил червивку «Слезы Мичурина».

Это еще что такое?

— Вино домашнее яблочное. Клименков сам его гнал. Из собственных яблок — у него дача была. Ну и тут — приезжаем с мясом, Михаил Федорович: «Ребята, садитесь, выпейте винца». Выпили, я взял гитарку, пою: «Товарищ Сталин, вы большой ученый...», а Наган меня в бок толкает. Гляжу: Федорыч-то наш! Головой под гитарку кивает, а слуховой-то аппарат отключил.

Зачем?

— Ну чтоб не слушать похабень про товарища Сталина.

Александр Поларшинов и Юрий Яковлев

Начальник Сокского автотранспортного предприятия Юрий Яковлев дает интервью родной газете

А-а-а. Смешно. А кто в «Автотранспортнике» был редактором?

— Штопоров Борис Илларионович. Тоже существо уникальное. Вот такого вот роста...

...метр с кепкой.

— Примерно. Брови как у рыси. Выпускник Московского полиграфического и страшно боялся насекомых. До жути просто. И поэтому ненавидел Чуковского. А мы, когда хотели Илларионычу насолить, засовывали в спичечные коробки тараканов. Он много курил, откроет коробок, там — таракан. Он коробок — на пол, сам — на стол и давай орать матом. Мы его меж собой Бобиком звали. Маненький и страсть как хотел быть в струе. И очень возмущался, если не обнаруживал в статейке о каком нибудь районного АТП про «механизм ускорения» и «рычаги интенсификации». Мы ж терпеть не могли этих «матерных» слов и пытались Илларионыча убедить, что никаких таких «механизмов и рычагов» в АТП этом нет, а просто мужики хорошо работают. А как-то отдыхал наш главред в Сызрани. Было там у нас грузовое предприятия, а у предприятия этого шикарный охотничий домик в лесу. Вот Илларионыч и жил там целый месяц нахаляву. Ну и пишет по возвращеньи статейку.

В благодарность.

— Ну как-то так, да. Пишет, и там такие перлы: «А лодочник здесь работает сранья и до полегу». А в конце перечисляет все, чем его там кормили. Дескать вот они, плоды Перестройки.

А кормили его хорошо?

— Ну так! Потом он газету с этой своей статейкой пытался из оборота изъять. Но — 30 тыщ экземпляров. Хрен изымишь.

А зачем изымать-то?

— Так он же сначала написал, а потом только понял, что написал.

А-а-а

— Ну ты, прям, как Илларионыч, Внукова

Туго соображаю?

— Ну как-то не сразу, да. А вот еще из исторического. Прислали нам двух молоденьких студенток из Казанского универа на практику. Сижу с ними у Илларионыча, заходит Любка Грамотенко. Грамотенко хоть знаешь?

Ответсеком в «Самарской газете» работала.

Александр Поларшинов и Михаил Ключарев

С Михаилом Ключаревым и его «Самарскими Красавицами»

— Вот и в «Автотранспортнике» Люба работала ответсеком. Заходит: «Борис Илларионович, как хотите, ну тут три строчки не вмещаются по верстке — надо бы сократить». Илларионыч — ей: «А мне с точностью до комариной залупы верстать не надо!» Девушки в обмороке.

Знали, значит, как устроены комары?

— Может, и не знали. Но не почувствовать не могли. С такой экспрессией Илларионыч про это устройство рассказывал. Должен, однако, тебе признаться, что и у нас имелись свои слабости. Мы ж выпивающими были людьми. И могли и на рабочем месте чарку поднять. И Илларионыч терпел, отдадим ему должное. Хотя совсем не реагировать на проявление этой нашей слабости, конечно, не мог. Постановление же ЦК КПСС вышло. О МЕРАХ ПО ПРЕОДОЛЕНИЮ ПЬЯНСТВА И АЛКОГОЛИЗМА.

Горбачевский «cухой закон».

— Он самый. Ну и прихожу я как-то в редакцию в жутком совершенно похмельи и говорю: «Борис Илларионович, отпусти сегодня домой — посплю, а потом... Ну, напишу, ты ж знаешь». Он: «Хорошо, Сашок, иди». Выхожу из кабинета, а коридор в редакции длинный, метров 15 — секретарша бежит: «Саша, вернись — распишись в приказе».

Выговор?

— И знаешь, как формулировка выглядела? «За преднамеренное выведение себя из строя».

Какая прелесть! А где она находилась, ваша редакция?

— Соколова, 34. Вот там было управление Куйбышевтранса. Все 5 этажей занимало. Сауна внизу. Ну и у редакции — огромное помещение. Теперь в этом здании — «менты». А Куйбышевавтотраса нет. И его газеты нет. И ее редактора. Умер Илларионыч. В ванной утонул. Мы с Наганом его хоронили.

Но когда ты в Армению уезжал, газета еще жила.

— Так она ж меня и командировала. Это был 88-й. Ко мне приехал товарищ мой из Тольятти. Заур Григорьевич Манджгаладзе. Тогда — начальник автотранспортного предприятия №3. Приехал, говорит: «Ну ты знаешь, какая в Армении беда, мы тут инженеро-спасательный отряд сформировали, поедешь с нами?» — «Поеду», — говорю.

Ты ведь и в Чернобыле был? Верно?

— Я и в Чернобыле был. И в «горячих точках». Командирочно. Ну и тут оформил командировку, и 10 декабря мы были в Ленинакане. На 3-й день. Там же 7-го трясло.

Руины.

— Город которого нет. На одном конце стоишь — другой видно. А там, на всякий случай, 200 тысяч жило. Честно тебе скажу, мы живой только одну бабу достали. И то пришлось ей циркуляркой ногу пилить. Нога под плитой, а плиту не сдвинешь. Запах же в этих руинах стоял такой, что собаки работать не могли. Швейцарцы привезли собак, сенбернаров, на третий день те дурели от запаха.

Да, я помню, Горбачев тогда просил помощи у иностранцев.

— Армяне не любят Горбачева. Сказал: в два года все отстроим. Соврал, как обычно. Вообще, вранья много было. По официальной статистике 25 тысяч погибло. А по тому, что я видел... Ну не меньше 70-ти.

Ты уехал туда как спецкорр, а в итоге стал редактором местной газеты.

— 25 тысяч на стройке работало. Нужна была газета. Кстати, изумительный человек всем этим стройкомплексом командовал. Леонид Лазаревич Полонский. Из Красноярска. Предложил стать редактором. 2,5 тысячи платил.

Гигантсткие по тем временам деньги.

— Два месяца, и — «Жигули». И нам еще давали талоны на них. Тогда ж и машину без талонов нельзя было купить. Ну и кроме того, все, кто работал в спасательных и строительных отрядах, а это были люди со всего Союза, из всех республик, получили право на особую пенсию. Но пришел Егор Тимурович Гайдар и все эти наши пенсии отменил.

И деньги обесценил. А кто из иностранцев в Ленинакане работал? Кроме швейцарцев.

— Да со всего мира народ был. Австрийцы целый поселок для инвалидов построили. 120 домов. И настолько там все было продумано! Сантехника такая, какой и сейчас у нас не везде увидишь. Руку кладешь на сливной бачек — сортир опускается. А может подняться. Чудо, а не гидравлика. Но человека нашего они, конечно, не знали. Понаделали стеклянных дверей, а их все побили. Ну и канцлер их, тогда уже, правда, бывший, Бруно Крайский грандиозную ошибку совершил. Приехал поселок торжественно открывать, вошел в первый дом — его угостили. Вошел во второй — угостили. В третий... Никакого, короче, увозили с открытия.

Тэтчер похитрей оказалась. Они строили школу имени Байрона, англичане. Тэтчер приехала открывать. Там таких понтов нагнали. Транспорантов понавешали. А Тэтчер в 20 минут уложилась. Дети ей спели на английском, она шестерых взяла и — обратно в свою Англию.

А детей зачем взяла?

— Англию показать. Англичане, к слову тоже отменно строили. Я и про них писал. Так и назвал статейку «Урок английского». Уникально работали. Болт сверху кидают, и он на место встает. Фантастика! Но у них там все время все тырили.

Кто?

— Местные. Они, когда нулевой цикл вели, англичане, покрывали объект таким голубым полиэтиленом. Утром приходят — полиэтилена нет. Снова покрывают. Общаюсь с автором проекта, жалуется: воруют. Я: «Много?» Он: «Главное — зачем?» У них инструменты были автоматические. Скажем, сверлильные. Министанки по сути. Станину не утащишь — прикручена. Тащили дрель. А она только в агрегате работает. Спрашиваю: «Было где еще у вас такое?» — «Было, — говорят. — В Африке». Там народ эти дрели себе на шею вместо украшения вешал».

Да, ладно. У них тоже жуликов полно, у этих англосаксов! Ты мне лучше скажи, как газета твоя называлась?

— «На стройках Ленинакана». Хотел поинтересней назвать — парторг уперся. Партия же газеты тогда курировала. Во все нос совали. Заголовки меняли. Парень один с Афгана вернулся и сразу — в Ленинакан. Ну и я про него написал. А он — молодой коммунист. Несколько заголовков предложил — все завернули. Написали: «Трудные дороги коммуниста». Так я с тех пор только так свои очерки и называл.

И проходило?

— Легко!

Ну ты и фрукт! Редакция большая была?

— Несколько армян в штате и жена военного. Там же наша военная часть стояла. В типографии этой части и печатались. На коленке по сути. А тираж — 10 тысяч. Раз в неделю выходили. Писал я в основном, конечно. Два года.

И вернулся в «Автотранспортник»?

— В «Культуру». Пименов (знаешь такого?) начал в Самаре газету «Культура» выпускать. Генка Шабанов там уже был, ну и я подался. И тоже газета была приличная. И опять почему? А потому что и там хорошие люди работали.

Записала «Парк Гагарина»