Самара Ильи Саморукова

Илья Саморуков

Он родился в больнице Пирогова, где завершил свою земную жизнь самарский купец, меценат и художник Константин Головкин. Учился в здании, которое до 1917-го принадлежало самарскому книготорговцу Соломону Гринбергу. А разговаривали мы с ним в особняке, который архитектор Александр Зеленко построил для первой красавицы предреволюционной Самары Александры Курлиной. Илья Саморуков и его Самара.


Вы давно с ним знакомы? Я про особняк Курлиных.
— Пока здесь не открыли Музей Модерна, куда пригласили работать, был лишь однажды. Школьником. На экскурсии. Больше не доводилось. Хотя учился не так уж и далеко. Куйбышева, 32.
26-ая школа.
— Сейчас это 3-я гимназия. Но в школьные годы я в этом районе особо не гулял, поскольку жил возле Железнодорожного вокзала. На Спортивной. Эти места были для меня слепыми и глухими. Никаких глубоких ассоциаций. И это нормально. Ну если живешь неблизко. Хотя вот есть дача Головкина, куда и добраться непросто, но почти каждый, с кем я о ней говорил, рассказывал, как лазил там в детстве или признавался в любви. У каждого второго какая-то странная связь с этим зданием.
Таинственное. А дети любят тайны.
— А еще же слоны. «Смотри, вон слоны!» — говорили родители, когда мы плыли в Подгоры. А теперь вот и в Музее Модерна слоны стоят. Они из металла, их делали к фестивалю «ВолгаФест», но это реплика именно тех слонов.
Плодятся и размножаются. Самара — родина слонов однозначно.
— Это, конечно, мем. Ироничный образ города, который может быть родиной чего угодно. Миф. Но как и всякий миф настолько закрепляется в культурной памяти, что рано или поздно находятся основания. Почему родина слонов? Потому что охраняют одно из самых знаменитых самарских зданий — дачу Головкина.
Он их и придумал.
— Ну да, такой фантазм художника, ставший в итоге одним из самарских брендов. Кстати, вы знаете, что Головкин умер в Пироговке? А я там родился, в этой больнице.
Вы родились, и вас принесли на Спортивную.
— Первые пять лет я жил на проспекте Ленина. В козловском доме. Его построили для работников космической промышленности, а у меня с ней оба деда были связаны. Они инженеры. Владимир Михайлович Ромашкин и Петр Павлович Саморуков, который даже с Королевым работал.
А где вы на Спортивной жили?
— Хрущевка напротив парка Щорса. В парке был Дворец пионеров, где я занимался авиамоделированием. В 90-х там были первые видеосалоны и клубы компьютерных игр... И вот вы спрашиваете о детстве, а я последнее время стал замечать, что возникают какие-то флешбэки, дыры во времени, и ты легко себя представляешь ребенком. Был недавно в школе на встрече выпускников. 20 лет как окончил. И многое поменялось. С одной стороны. А с другой, все то же самое. Школьное здание стоит. И там также учат французскому. Те же преподаватели! И твои одноклассники совсем не изменились. Прошлое как бы машет тебе рукой. Многие люди разных возрастов мне говорили, что подобное чувствуют. И я думаю, отсюда еще вот этот краеведческий интерес. Сначала человек вспоминает прошлое своего опыта, потом начинает узнавать о прошлом других людей; из книг, архивных документов...
Или приходит в музей. Музей Модерна, например. И это, конечно, магия, этот особняк.
— Как раз о магии места говорил недавно со своими товарищами, философами. Важно ли место? Ну, например, для верующего очень важно оказаться ...
В Святых местах.
— У меня прабабушка, недавно об этом узнал, ходила в Палестину. Это было в начале ХХ-го века. Ходила туда, где Голгофа. А когда ты туда приходишь, то ты точно знаешь, что все случилось именно здесь. Понятно, что всегда будет позитивистский взгляд на этот миф. Но...
Для верующего это реальность.
— Собственно, вера и появляется в некоем месте. Порталы я их называю. Портал этот может быть где угодно. Главное, что, когда ты из этого портала выходишь, ты понимаешь, что что-то изменилось. Если не изменилось, значит, не портал. Кстати, любопытно. Мама рассказывала, что с моим папой они познакомились именно здесь, на территории усадьбы Курлиных. В том месте, где сейчас музей «Зеленка», названный так в честь архитектора Александра Устиновича Зеленко, который построил особняк. Родители здесь познакомились, а я провожу экскурсии и читаю лекции.
Портал.
— Во всяком случае — место, которое выстраивает связи между людьми и порождает события. И чем больше таких мест, тем больше связей и больше событий. Скажем, бар «На дне». Это все-таки самый аутентичный бар Самары. И если в Самару приезжает турист, он непременно там побывает. Такое место. Хотя сейчас в цифровую эпоху, когда главным местом человека оказывается экран компьютера, реальные физические места начинают утрачивать, мне кажется, свое обаяние. Достоверность реального места теряется. Я не строю теорий, просто говорю то, о чем думаю, что ощущаю. Был недавно в Петербурге, зашел в бар, где проходят рэп-баттлы. «1703» он называется, это дата основания Петербурга. Зашел и не обнаружил ничего, что бы свидетельствовало о том, что именно здесь проходят те самые баттлы. Когда ты их смотришь в ютьюбе, кажется, что все происходит в огромном зале. А это очень маленький бар. И ты сидишь там и понимаешь, что в данном случае дело не в месте, что баттл существует прежде всего в интернете. Вообще, я никогда не думал, что рэп меня заинтересует как исследователя литературных практик. Но культуру, которая охватывает миллионы, не проигнорируешь. А культура предполагает ощущение города. И я зашел в этот бар. Зашел с друзьями, самарцами, которые живут в Петербурге. Самарцев там, кстати, много. И много их и в Москве. Целая диаспора. И даже есть место, где проходят встречи этой диаспоры. Бар в центре города, на Петровке. «Untitled» называется. «Без названия». И там — столы, на столах — газета, сушеная рыба, пиво, и сидят люди. И даже не обнаружив знакомых, ты точно знаешь, что это самарцы, волжане.
Сидят самарцы и говорят, что из Самары уехали потому, что в Самаре «ничего не происходит//И вряд ли что-нибудь произойдет».
— Часто, да, говорят: уехали потому, что здесь ничего не происходит. Хотя это, конечно, не так. Происходят, и вполне себе исторические вещи.
Например.
— Ну город все-таки меняется. Москва меняется, есть даже паблик такой: «Москва меняется». Но и Самара меняется. Красноармейская, по которой постоянно хожу. Стояли какие-то полуразрушенные домики, сейчас — огромный отель. Человек привык к тому, что здесь ничего не происходит, и за этой установкой не замечает изменений. А они есть. Это связано и с чемпионатом мира, конечно. Но прежде всего с тем, что люди современного мышления, которые остались здесь жить, а их все-таки больше, чем тех, кто уехал, начинают этот город менять. Заниматься оформлением этого пространства. Они таким образом ищут свое место в нем. И многих этот поиск ведет в прошлое.
«Том Сойер Фест».
— Я тоже об этом проекте хотел сказать. А почему в прошлое? Да потому что города — это конкретные истории.
Разница только в насыщенности городов этими самыми историями. Притом что насыщение — вполне себе рукотворный процесс.
— Михаил Анатольевич Перепелкин много делает для нарравитизации Самары. Вот этого вот уплотнения исторического контекста. Не только он, но он наиболее системно этим занимается, и как-то, между прочим, сказал мне, что, поработав в музее Толстого, очень хорошо Алексея Николаевича чувствует. Понимает ход его мыслей. Горького не очень, а Толстого хорошо. А я последнее время остро начал чувствовать Зеленко. Мы же нашли его письма. Своей знакомой писал. Она здесь же жила, в Самаре. И вот я стою в кабинете, созданном Зеленко, читаю его письма (у нас было мероприятие, Зеленко посвященное, где мы читали эти письма публике), читаю и понимаю, что могу под каждым словом подписаться. То есть идентифицируюсь с ним, и эта идентификация происходит очень легко.
Он, поди, как и Горький, Самару ругал в этих своих письмах.
— Жаловался, да, на косность купеческой среды. И сейчас кто-то на это жалуется. И хотя Самара по прошествии века в разы увеличилась, осталось и пространство, созданное Зеленко. Вот этот вот пятачок, о котором писал Толстой в «Хождении по мукам», он же вообще не изменился. Ты перемещаешься в том же пространстве. И это такой мощный императив, что не подчиниться ему невозможно. Это восходит к каким-то религиозным структурам в тебе. Это было здесь? Это точно здесь было? Есть такая книжная серия — Библиотека «Огонька». И как-то мне попались в этой серии записные книжки Андрея Платонова. И там — запись о красоте:«Красота есть обратное понятие. Кто некрасив, тот более намучен социальным неустройством. Кто красив, не избежал неустройства. Но через некрасоту можно достигнуть высшей красоты. А некрасота, это преходящее состояние человека, когда он в мучительности». И это единственная запись с указанием места, где она была сделана: «Самара, 1931 год, вокзал». И я теперь точно знаю, что Платонов...
проезжая...
— Нет, он и по городу походил. И, кстати, был от него не в восторге.
Но именно здесь написал о красоте.
— Спровоцировать мысль может что угодно. Птица пролетела, дождь прошел... В современной философии есть даже направление — объектно-ориентированная онтология, которая считает, что дело не только в людях. Целая сеть факторов определяет поведение человека и его мысли. И, возможно, это просто совпадение. Но как бы там ни было, я теперь точно знаю, что именно в Самаре в 31-м году, на железнодорожном вокзале Платонов писал о красоте. Или, скажем, Ленин. Четыре года в нашем городе жил. И когда я хожу улицами Старой Самары, я хожу дорогами Ленина. И вижу то, что видел Ленин. А есть мнение, что именно в Самаре он пришел к мысли, что реальность надо менять.
Марксистский кружок здесь у нас организовал.
— Ну и когда говорят:«Ой, да что ваша Самара!» А что вам еще надо?! Если именно здесь родилось то, что...
Перевернуло мир.
— Есть такое понятие — фронтир. Есть центр, периферия, а есть фронтир, то, что обозначает некую границу. И вот Самара — это такой, как мне кажется, фронтир, который поставляет в центр кадры...
... уже готовые к неким свершениям.
— Из-за этого Самара, конечно, теряет в интенсивности.
Но такая у нее, видно, судьба.
— Судьба, она тоже меняется, знаете. И хотя инерцию городских ритмов трудно переломить, это...
Не приговор?
— Ну был же Головкин, о котором мы с вами говорили. Человек ездил с художниками на пленэры, рисовал волжские пейзажи, высококлассные, кстати. Первым начал здесь устраивать выставки, делать каталоги...
И в результате мы имеем Художественный музей. Который, как и Музей Модерна, и железнодорожный вокзал и вообще все, о чем мы с вами говорили, это центр города. А есть же еще и окраина. Например, Безымянка.
— У меня отец на Безымянке вырос. И сотрудник нашего музея — Николай Кислухин там живет. И я там бываю. Реже, чем в других городах, но бываю.
Безымянка — не ваша Самара?
— Тут еще многое зависит от того, как ты туда добираешься. Транспорт, он же деформирует ощущение пространства. А если пешком туда ходить, то, наверняка, и эту часть Самары будешь воспринимать по-другому. В детстве у моих друзей была забава. Они со стадиона Металлург домой, то есть в центр, возвращались пешком. А я в те места езжу в основном на метро. А это практически мгновенное перемещение. Спустился под землю, пятнадцать, двадцать минут, и ты уже в Юнгородке.
А вы чего туда ездите?
— В прошлом году за искусством ездил. Сергей Баландин организовывал «Квартирную триеннале». Фестиваль искусств, где каждый мог выступить не столько в роли художника, сколько галериста. В гаражах были выставки, в каких-то мастерских. 25 точек. Практически весь город охватили. И я поехал в район Юнгородка только ради того, чтобы посмотреть работу одного художника. И это, конечно, нечто совершенно новое для Самары. Чтобы увидеть произведение искусства, надо ехать не в центр, а из центра.
Так это же хорошо.
— По-моему, тоже. Ну и вообще в незнакомые места надо как можно чаще выбираться. Так ты встречаешься с новым городским опытом. У французских ситуационистов был такой активистский прием «дезориентация». Ты идешь по своему родному городу, но каким-то новым маршрутом. И рано или поздно, но неминуемо у тебя эта дезориентация возникает, и родной город открывается совершенно как незнакомый. Мы с самарскими художниками устраивали дрейф по центру. Компания делится на группы и отправляется по случайному маршруту. Например, ты можешь просто пойти за каким-то незнакомцем и посмотреть на район его глазами и, возможно, оказаться в месте, в которое без этого своего невольного проводника, может быть, никогда бы и не пришел. Обычно мы же перемещаемся в довольно ограниченном пространстве. Самара для тебя, если ты живешь в траектории, которая задается производственным режимом или учебой — это какие-нибудь 3-4 точки. Не больше. Дрейф позволяет выйти из этой стяжки. А только так можно по-настоящему ощутить ритмы города. Ты в дрейфе, а человек-то, за которым ты следуешь находится в движении отнюдь не игровом, не искусственном.
Ну а потом участники дрейфа встречаются и обмениваются впечатлениями.
— Да, и у каждого получается какая-то своя карта. Жить городом — это постоянно осмыслять пространство, картировать его и переводить в нарратив. Тут каждый сам себе экскурсовод.
И своя у каждого Самара.
— «Братья Грим» недавно клип о Самаре сняли, они же самарские. И там все очень позитивно. Там лето, молодежь, веселые посиделки. Этот их город мало похож на мой. Но поскольку он снят здесь, то и во мне Самара начинает существовать и в этом образе тоже. Но это не отменяет и того образа, который создали в начале нулевых Владимир Логутов и Андрей Сялев. Помните, был такой андерграундный фильм — «Мэйд ин Куйбышев»? Премьера проходила в рок-баре «Подвал» на Галактионовской.
Вот еще тоже феномен.
— Да, 20 лет существует. А фильм, если не видели, это такой альтернативный путеводитель по Самаре начала нулевых. 90-е только-только закончились, и Самара там довольно неприглядная. Кинотеатр «Молот» с забитыми железными листами окнами, омерзительные туалеты на площади Куйбышева... Маргинальная эстетика. Но ты понимаешь, что авторы фильма не лгут — именно такой была Самара 90-х, город их юности. А кто-то наоборот — снимает фильм, где пытается выдать Самару за некий условный европейский город.
И удается?
— Cамарцы узнают, конечно, но смотреть забавно. И там тоже неправды нет, потому что в нынешней Самаре вы можете найти и вполне себе европейские уголки.
В Самаре есть все.
— В любом российском городе — обнаружите и европейские ритмы, и азиатские локусы, и постсоветские, и советская эпоха дышит. Да и любой город Европы или Южной Америки — это наслоение стилей и темпоральностей. Самара — не исключение.
А вот говорят, и вроде даже исследования проводились, что людей во многом определяет место их обитания.
— У нас с Костей Зацепиным, моим однокурсником, была шутка по этому поводу. Есть же разные школы интеллектуальные — Чикагская, Тартуская...Так мы, когда в университете учились, шутили, что Самара куда как богаче такими школами. У нас есть Сухосамарская школа, поскольку там живут наши сокурсники. Школа Стошки. Школа Старого центра и Нового — Октябрьский район называли новым центром, а там ведь живет много университетских преподавателей. В каждом районе мы с Костей находили одного-двух знакомых нам интеллектуалов. Это, повторюсь, была шутка, но в каждой шутке...
Лишь доля шутки.
— Потому что все решают встречи. Валерия Бондаренко, например, я чаще всего встречаю на Ленинградской. А живет он на 18-м километре. Но его Самара — это Центр. И он всегда сюда стремится. А я от Центра уже подустал, видимо. Мне интересней...
Юнгородок.
— Поехать в Юнгородок — это для меня все-таки авантюра. Только в каких-то исследовательских целях я там бываю. Или вот на картину посмотреть. Далековато. Но, например, Самарка меня привлекает очень. Волга — это уже витрина. А Самарка — забытая и неосмысленная зона. Это тоже Старый город. Более того, место, откуда, собственно, и пошла Самара. И было бы интересно и Самарку освоить. Сделать чем-то вроде Темзы или Сены. Где не купаются, но где вдоль берега — кафе, галереи и прочие обаятельные места.
Было бы здорово.
— А вот еще интересная вещь. В Самаре есть целая серия мест, которые Мишель Фуко назвал бы гетеротопиями. Места, что используются людьми не так, как они задумывались. В иной логике. Никто же не думал, например, что площадка возле областной библиотеки станет местом, где собираются скейтеры и граффитчики. Или так называемый ЖЭК-арт. Это же тоже знаки гетеротопии. Когда жители делают какие-то по-бытовому сюрреалистические композиции возле своих домов.
Пустые пластиковые бутылки у авторов этих композиций в большей фаворе, автомобильные шины...
— Да. Такая вот самобытная, относительно новая эстетика. Или вот помню, как одно время возле ЦУМа «Самара» диваны стояли.
Такой мебельный магазин под открытым небом.
— Да! Должны машины стоять, а стояли диваны. И вот эти гетеротопии даже более показательны для внутренней жизни, чем какие-то санкционированные пространства.
Это тексты. Повествуют о вкусах создателей, потребностях, чаяниях. И вы можете заасфальтировать тропинку, а люди протопчут свою, в газоне, и, хоть убейся, будут по ней ходить.
— Человек считывает городское пространство сообразно своим режимам. Когда шесть лет назад мы практиковали тот самый дрейф, то зашли как-то во дворик. Типичный дворик Старой Самары. Зашли, и тут же обнаружился хозяин. И стал с подозрением на нас смотреть, стал расспрашивать. Хотя какой может быть хозяин в таком дворе? Но при этом ты и сам ощущал, что в некую чужую зону зашел. В особый мир. Не мир фасадов и улиц, куда человек этот пытался нас выпроводить. «Гуляют по улице», — говорил он нам. Но почему только по улице? Есть разные способы освоения пространства. Граффитчики. Они же тоже осваивают пространство. Просто вандалят, метят территорию, как коты. Или паркурщики, которые прокладывают свои собственные пути. А помните, был такой «ночной дозор»? Ночью на машинах молодые люди ездили по городу и выполняли всякие задания. Найти, например, какую-то вещь. Целая толпа собиралась. Делились на команды, и — кто первым найдет. И даже, по-моему, были денежные призы. И довольно высокие. Это была такая городская игра. И странно, что вы не помните. Ведь это было совсем недавно. И об этом много говорили.
Может, потому, что в иной Самаре живу?

Вопросы задавала «Свежая газета. Культура»