Когда деревья были большими

Валентина Селезнева

Ее зовут Валентина. Фамилия — Селезнева. Живет Валентина Селезнева в Подмосковье и командует большим таким, брутальным коллективом деревообработчиков. Хотя по образованию киноинженер. А по месту рождения — самарчанка. Ну вот так распорядилась судьба. Увела ее и из профессии, и из нашего с вами города. Но даже если она к нам вернется, дома, в котором росла, не найдет. Cнесли. И в данном случае правильно сделали — дом был гнилуха. Только память — это такое место, где даже самые плохонькие дома сносу не подлежат. И вот что об этом своем самарском доме москвичка Валентина рассказывает.

«Он стоял на Корабельной. Корабельная, 16. Два этажа. А рядом еще четыре таких же дома. Квартиры коммунальные. Длинный коридор, общая кухня, холодная вода, печное отопление, туалет на улице. И поначалу у нашей семьи была всего одна только комната. Зато целых пять сараев. Родитель, царствие ему небесное, понастроил. В одном мы держали дрова. В другом — курей и кроликов. Отец порывался поросей еще завести. Но я воспротивилась. Родители у меня деревенские. C Брянской области. А я — городская. В Самаре родилась. Мне и за курей-то перед подружками стыдно было. А тут — поросята.

«Никаких поросят!» — сказала. Ну и отец, зная мой характер, связываться не стал. Я ж упертая. Помню, лет трех отвели в детский сад. На Полевую. Очень мне там не понравилось, и я все думала, как от этого детского сада избавиться. И раз взяла и вымазала детей какашками. И воспитательницы сказали: «Нет, такой ребенок нам не нужен». И меня стали оставлять дома.

Родители в разные смены работали, но все равно получалось так, что я какое-то время дома сидела одна. Отец на завод, скажем, к пяти уходил, а мать с завода только к двенадцати возвращалась.

Ну и сижу. А дом наш стоял неподалеку от ресторана. Сейчас «Русская охота» называется, а тогда назывался «Руслан». А я хорошо знала, что мама с остановки мимо этого «Руслана» пойдет. Ну и как-то решила встретить. А дверь-то на замке. Так я — в форточку и к ресторану. Мать говорит: «С работы еду (она трамваем возвращалась), гляжу — на лавочке возле «Руслана» сидишь, ногами болтаешь, вместе с ресторанными песню поешь. Платочек, главное, повязала».

C тех пор соседских девчонок стали просить со мной посидеть. На три-четыре года постарше. Но нянчились. Вообще соседи у нас были чудесные. Первой нашей соседкой по коммуналке была тетя Галя, врач. Муж — милиционер. То ли майор, то ли полковник. И у них у первых появился телевизор. И мы всем домом ходили к ним на кино. Она ж не могла сказать «не приходите». И мы со своими табуретками — к ним. Рассядемся, как в кинотеатре, и смотрим. Потом им отдельную квартиру дали, они съехали, а к нам заселилась Марьям, татарка. Работала дворником. Легендарная личность. Жила в соседней коммуналке. Она, муж ее, Комбинат Бостонович, и две их дочки.

Комбинат Бостонович был художник, а Марьям — прагматичная женщина. Как только прошел слух, что в нашем отсеке освобождается комната, Марьям с Комбинатом Бостоновичем развелась и, оставив его вместе с художественными изделиями в их прежней комнате, сама вселилась в нашу коммуналку. И мужа бывшего в упор не замечала. До тех самых пор, пока он не получал зарплату. Тут Марьям делалась ласковая, ходила надушенная, он звал ее «черненькая моя» и вечерами в семейных трусах, босой гордо шествовал по нашему длинному коридору к раковине мыть ноги — с немытыми Марьям его в постель к себе не пускала.

Медовый месяц заканчивался сразу, как у Комбината Бостоновича истекал заработок, и происходило это, как правило, уже через неделю: получал художник немного, а у Марьям все имело свою цену. Например, съеденный Комбинатом Бостоновичем беляш стоил ему 10 копеек, а пирожок с картошкой — 5.

Обнищавшего художника Марьям выставляла безжалостно. Он ругался, колотил в запертую дверь, но осознав, что это бессмысленно, уходил от разочарованья в запой. Уж не знаю, где брал деньги на выпивку, но кормили его соседи.

«Фрось, — просил мою мать, — ну хоть супу налей». И, конечно же, наливала. И не одна она. Все соседи его жалели. Да и сам он был добрый дядька. Последнее мог отдать. Оформителем где-то работал.

А еще в нашем доме жил, как сейчас понимаю, вор в законе. Кличка была Маляй. А звали Витя. И уж не знаю, жив он сейчас или нет, но в пору моего детства то и дело сидел в тюрьме. Сядет, выйдет, походит, опять сидит. Весь расписной, но обаятельны-ы-ы-й...

Ласковый, я бы даже сказала, интеллигентный. Матерного слова не услышишь. Cкромно жил с мамой своей в нашем доме, а на самом деле — конкретный «тятька». Но при этом в округе нашей никто ничего никогда не крал. И поэтому двери в наших коммуналках никогда не запирались. И за каждым окном, даже на первом этаже, висели сетки с едой. Холодильников же долго не было. Поэтому все что в магазине покупали — молоко там, мясо или сосиски, зимой за окном хранили. А так — все в погребе.

Погреб у нас был в одном из сараев. И это был офигенный погреб. Картошка россыпью, бочка соленых огурцов, бочка арбузов, бочка капусты квашеной, мешок муки, сахара мешок. Cоли много не брали — каменела. Мама туда с тазиком ходила. Наберет полный и домой.

Ну и летом набегаешься, на кухню заскочишь, огурец пополам разрежешь, посолишь, потрешь еще вот так, чтоб сок дал, хлеба горбушку и опять во двор на весь день.

Ну а лакомства у нас были какие... Помню, в хрущевские времена появились кукурузные палочки. Восемь копеек пачка. А еще какао или кофе прессованный. C сахаром уже. Кубики такие. В кипятке надо было растворять и пить. Но мы эти кубики так грызли. И очень нам это нравилось. Ну и, конечно, рахат лукум. По субботам в баню ходили. C тазами, мочалками... Ванны-то в коммуналках наших не было. И как суббота, мы — к «Вымпелу». Кинотеатр на Революционной. Рядом — баня. А возле бани — палаточка, и там вот этот самый рахат лукум.

Все пять домов наших в этой бане мылись.

А на 1 Мая мы все вместе гуляли. Что такое 1 Мая сейчас? Да ничего! А тогда выносилиcь из домов столы, составлялись в один такой длинный, и каждый тащил, что имел из съестного. Кто картошку, кто капусту квашеную. Вообще у нас дружный двор был. Любимая игра — лото. Фонарь висел, стол стоял, за столом молодняк да бабки. Бочонки с прибаутками из мешка доставались. 41 — ем один. 45 — баба ягодка опять. 48 — половину просим. Да цифру и не называли. И так все знали, что «на троих» — это тройка. «Чертова дюжина» — 13. «В первый раз» — 18. «Кучерявый» — 33. «Сталинград» — 42, а «Гагарин» — 61. На деньги, между прочим, играли. Карта — копейка, а раздавали по три. До двух часов бились, бывало. Комары-ы-ы... Но нам пофиг. Cчастливчик уходил с кассой. Касса не больше трех рублей. Но даже рубль считался хорошим выигрышем. Докторская-то 2.20 стоила!

А еще мы с бабками в пении соревновались. Они на скамейке «Хаз Булата» затянут, а мы на качелях — свое. Пьеха тогда в моде была.

Где-то есть город тихий, как сон,
Пылью текучей по грудь занесен,
В медленной речке вода как стекло,
Где-то есть город, в котором
тепло...

Кстати, о музыке. Помню, попросила отца пианино купить. Он сильно удивился: «Ты че — работать, что ли, не хочешь? Так давай лучше баян купим». Баян меня не вдохновил. На этом мое музыкальное образование и закончилось. Зато общее еще до школы началось.

Я ж читать-то в пять лет выучилась. Сама. По газетам. Так мать «Незнайку в Цветочном городе» раза четыре покупала. До дыр зачитывала. Ну и в школу пошла, уже подготовленная.

155-я школа. И была настолько рядом, что звонки я слышала, не выходя из дома. Cлышу звонок и понимаю, что опаздываю, а опаздывала часто, потому как до рассвета читала. Художественную литературу исключительно, потому что учебники все прочитывала еще в начале лета. Мы ж учебники не покупали. Нам их в школе выдавали. Каждой весной. И я за неделю их все и проглатывала. Ну кроме математики.

Летом учебники прочту, а зимой читаю романы. Но тоже быстро закончились. Фонд-то в школьной библиотеке не бог весть какой. Cтала ходить в районную, а в седьмом достала самиздатовского Булгакова. «Мастер и Маргарита». Понимание было, конечно, на уровне сюжета, но тем не менее.

Очень остро стоял вопрос где читать. Родителям спозаранку на завод, гонят на кухню. А я и рада. Картошки нажарю сковороду, яйцом залью, литр молока и читаю, наворачивая. Так соседка стала донимать. Мы за свет в местах общего пользования вскладчину платили, а кухня — как раз такое место. Я прям отчаялась. А потом купила фонарик, и начала читать под одеялом. Ну и как-то вот так незаметно восемь школьных лет и пролетели. Учителя меня уговаривали в девятый идти. Но я решила с приобретением профессии не откладывать. Впрочем, это уже другая история.

Записала

Google+