Маргарита Шуруева и ее удивительные находки

Вообразите: вы идете по улице и видите брошенные книги. А среди них — первое издание ахматовских «Четок», Гумилев 22-го года, альбом офортов из личной библиотеки архитектора Щербачева. Такого не может быть? Может. Если вы идете улицами Старой Самары и вас зовут Маргарита Шуруева.

Маргарита Шуруева

Много слышала о музее истории СГИК, а вы, Маргарита, насколько знаю, не только занимаетесь музеем, но и стояли у его истоков. Притом что по образованию...
— Организатор-методист клубной работы. В нашем институте специальность и получила. Училась (заочно) и здесь же трудилась — заведовала фотолабораторией и кабинетом технических средств, где студенты осваивают звуковую, проекционную, фото-, кинотехнику. Но потом судьба занесла меня в Литературный музей.
«И это не прошло для нее без последствий». И как она вас туда «занесла»?
— Александра Иосифовна Мартиновская с кафедры литературы выпускала книжку про Льва Толстого, ей нужны были иллюстрации, а в литмузее хранились офорты Пичуричко с изображением самарских мест, где бывал Толстой. Гора Шишка и прочее. И Александра Иосифовна попросила меня сделать снимки этих офортов. И я ей работы пересняла, а через день или два мне говорят, что со мной хочет увидеться Маргарита Павловна (М.П. Лимарова, создатель и первый директор Самарского литературного музея, — С.В.). Решила, что речь пойдет о какой-то разовой съемке. Прихожу, а Маргарита Павловна говорит:«Хочу предложить вам ставку экскурсовода». Я совершенно не готова была к такому развитию событий, о чем ей и сообщила. А она: «Но у нас для вас и фотографическая работа будет. Мы готовим материал к Литературным средам, готовим выставку, у нас очень много не отпечатанных пленок...»
Уговаривала.
— И с таким, знаете, напором. Экскурсионная работа меня не пугала. Я преподавала, участвовала в научно-практических конференциях. Но я очень любила институт. А учебную фотолабораторию практически на ровном месте создала. Говорю: «Не готова. Да и не отпустят меня без отработки. Оборудование надо кому-то сдать. А это месяца два минимум». Она сказала, что будет ждать, но я должна дать слово, что не передумаю. И я имела неосторожность это слово ей дать. И, помню, сижу дома в полнейшем раздрайе, а папа: «Ты дала слово? Ну и какие теперь могут быть сомнения?»
А папа у вас кто?

Юрий Дмитриевич Шуруев

— Мой папа, Юрий Дмитриевич Шуруев, был токарем высшего разряда. Работать начал еще в войну. В 41-м окончил семь классов, и — к станку. И со временем стал не просто высококлассным токарем, а уникальным. Если на завод приходил новый заказ, то прежде всего шли к отцу, давали ему чертежи, спрашивали: «Юрий Дмитриевич, вот такую деталь сможете сделать?» Он говорил:«Попробую». И начинал делать, а рядом стоял инженер-технолог и записывал, как именно Юрий Дмитриевич с семью классами образования делает эту деталь.
Токарь-испытатель.
— Он и работал на опытном участке. Сложнейшие детали делал с листа. А мама у меня — медик. И тоже в войну начала работать. В госпитале. Они самарские, и папа, и мама. Родились в «Красном Кресте» с разницей в три дня. Папа — 18 сентября, а мама — 21-го. А прадед мой Василий Шуруев жил в Москве. На Болотной,3. Он был директором Бахрушинского училища, но умер еще до революции. Пятерых сыновей оставил. Старший — мой дед, в Гражданскую был одним из командиров бронепоезда, который назывался «Черепаха», о чем я узнала совершенно случайно. Дед умер в 32-м, и даже папе, папа 26-го года, мало что было известно из военного прошлого деда. Но мне попадается в руки книжка серии ЖЗЛ о полководцах Гражданской войны, в том числе о Котовском, под началом которого дед и воевал, и я узнаю и название бронепоезда, и историю его гибели.

Василий Шуруев

«Черепаха» погибла?
— В 19-м. Взорвали, чтобы не досталась врагу. А в Самаре дед, бабушка и прабабушка с 1922-го года примерно. После Гражданской и обосновались. Жили на Чапаевской. Чапаевская, 163. Когда в Отечественную, в город эвакуировали дипкорпус, на Чапаевской, 165 разместили польское посольство, в 163-м — охрану посольства, а бабушку и папу переселили на Куйбышева, 95. Вот в это здание, где до революции была публичная библиотека и куда ходил за книжками Ленин. После войны была возможность вернуться на Чапаевскую. Но нужно было хлопотать. А бабушка была коммунисткой и полагала, что не имеет права чего-либо для себя требовать. Кстати, до 69-го, когда к столетию Ленина, этот дом вернули библиотеке, там жили почти все мои родственники, поскольку мама тоже туда еще девочкой переехала. Даже и раньше отца. Они и жили на одном этаже. На третьем. И папа, как увидел ее, сразу сказал: «Вот на ней я женюсь». Он вещи переносил по переезду. А мама в это время мыла окно. В ее квартире было одно единственное окно, и выходило оно на лестничную клетку. Мама моя с пяти лет сирота и жила в семье старшей сестры. Мамин отец, Филипп, как и отец моего отца, умер в 32-м году. А работал дед Филипп в политехническом институте. Заведовал лошадиной выездкой. Автомобили тогда были такой роскошью, что даже и директор политехнического не мог себе автомобиля позволить.
А где вы росли?
— Галактионовская, 70. Моя Самара — это Старая Самара. И поэтому, когда больницу нефтяников стали расширять, наш дом (он был во дворе больницы), снесли и дали нам квартиру на Партизанской, было ощущение переезда в другой совершенно город. На Партизанской мы жили 15 лет, скучали по Старой Самаре, мечтали вернуться, и когда сумели, наконец, поменять Партизанскую на Молодогвардейскую, я поняла, для чего человеку нужен нос. На Партизанской у нас была двушка в девятиэтажной из силикатного кирпича башне, и у меня там нос вообще не дышал. Никогда. Лечили — не помогало. А на Молодогвардейскую переехали, я стала дышать. Тут же деревянный дом. Дореволюционной постройки. 907-го, по-моему, года. Приказчики в нем жили. В два этажа, и туалет здесь всегда был теплый, поскольку по Молодогвардейской (тогда она была Соборной, а еще раньше Сенной) шел канализационный коллектор — один из первых в Самаре. Отопление было печным (в нескольких квартирах голландки сохранились), а в ванной был лаз на чердак. И я, конечно, весь этот чердак облазила, но ничего интересного не нашла. Но вот когда рыли котлован под высотки Европейского квартала, то чего мы с сыном (Филипп Шуруев, — С.В. ) там только не находили. Вплоть до посуды старинной. Ну и дворы Старой Самары — это, конечно, клондайк для человека...
...способного разглядеть среди выброшенных вещей музейную ценность. И, по-моему, это дар.
— Если хотите, несколько историй расскажу.
Очень хочу.
— Ну вот, например. Готовили мы в литмузее выставку к 55-летию Победы. Решили сделать выгородку квартиры военного Куйбышева, Андрей Геннадьевич (А.П.Романов, сын М.П.Лимаровой, сотрудник, а впоследствии директор музея, — С.В.) говорит: «Нужна радиотарелка». А в фондах (я тогда уже фондами занималась) такой тарелки нет. И в Краеведческом висел муляж. «Даже, — говорю, — Андрей Геннадьевич, и не знаю, где тарелку взять». Он обреченно так вздохнул... А был апрель. Время в Старой Самаре очень интересное. Перед праздниками все же начинают прибираться. В квартирах, сараях, чуланчиках. И возле каждого дома, в подворотнях образуются кучи старых вещей. А у нас с сыном (Филипп Шуруев, — С.В.), он тогда еще маленький был, обязательно вечером променад. И традиционный кольцевой маршрут. Мы идем по Фрунзе, выходим на Ленинградскую, идем по Чапаевской, или по Молодогвардейской...Ну и тут — идем, а уже смеркалось. Уже было почти темно. И — вот такая вот куча барахла. И меня прям к ней понесло. Как магнитом к этой куче притянуло. Сверху какие-то ящики. Я просто в бессознательном состоянии ящики расшвыряла, руку запускаю и...
Достаете тарелку.
— И достаю. Приношу утром в музей. Говорю: «Андрей Геннадьевич, заказывали?»
Получите.
— А он говорит: «Тарелка — это замечательно, но мне же еще и примус нужен». А в фондах и примуса нет. Но вечером мы идем с Филиппом тем же самым маршрутом, и прям возле дороги, у обочины, примус стоит.
Мистика.
— Подбираю, чищу, приношу в музей. Говорю: «Ну вот, Андрей Геннадьевич, примус вам, пожалуйста». А он говорит: «Ну примус-то хорошо. Но мне же и чайник нужен». Через день-два нашла ему чайник тех лет. «А вот я вижу, — говорит экспозиционер, — что мишка тут должен быть. Черный плюшевый мишка. И фотографии из семейных архивов». Нашла и мишку, и фотографии. И получилось, что вот этот вот уголок военной Самары сама Самара и собрала. Почти что все вещи с улицы. И вот говорят, мысль материальна. И правда в этом есть. Ты начинаешь думать о каком-то проекте, и начинает идти материал. У меня, во всяком случае так.
Но бывают и сюрпризы?
— И такие, о которых и помыслить не можешь. Иду как-то, Сюрпризным, кстати, двором (Красноармейская,23; в доме — магазин «Сюрприз», — С.В.), прохожу мимо помойки и теряю дар речи. Архив Всеволода Антоновича Малаховского! Языковед, заведовал кафедрой русского языка в пединституте. Книги собирал годами. И я их вижу, эти его книги! Гумилев 22-го года, «Китайская штакулка». Крошечным тиражом тогда вышла. 500 экземпляров! Ахматовские «Четки»» тех лет. Уникальные книги по языкознанию, художественные альбомы...
И все это валялось?!
— Вот просто высыпали на землю. Хорошо, не в контейнер.
А как вы узнали, что это все Малаховского?
— Так там же и документы были. Более того, все книжки с автографами владельца.
И где это все теперь?
— В литмузее, конечно.
А что же, выходит, Малаховский жил в Сюпризном доме?
— Жил Малаховский на улице Высоцкого. И умер в 66-м году, когда Сюрпризный дом только-только построили. Но среди книг и документов, которые я нашла, были книги и документы еще одного человека. Доцента политехнического, и вот он-то как раз и жил на Молодогвардейской. Но какое отношение имел к Малаховскому? Прояснить ситуацию могла бы жена этого человека, и я пыталась с ней удалось. Говорили, что она вообще ни с кем не общается. И именно она то, как мне рассказывали, и выбросила архив. И выбрасывала не день, и не два. Только я там была трижды. А сколько до меня вынесли? Хорошо, если кто-то собрал. А если с мусором увезли? Его ж каждый день вывозят, мусор. А вещи, повторюсь, уникальные. Например, вот такая газета. — «Правда». Понедельник, 18 ноября, 1940 год. Пребывание Председателя Совнаркома СССР, народного комиссара, министра иностранных дел СССР товарища Молотова в Берлине. На снимке беседа тов. Молотова с министром иностранных дел Германии Риббентропом. А на втором — Молотов и Гитлер в имперской канцелярии. Фото Калашникова.
— И вот еще одна. От 24 августа 1939 года. — Подписание советско-германского договора о ненападении. На снимке Молотов, Сталин и Риббентроп.
— И еще.
Сталин, Черчилль и Трумэн. 10 мая 1945 года.

Газета «Правда» №320 (8366) Поледельник 18 ноября 1940.

Газета «Известия» №196 (6966) четверг 24 августа 1939г. №108 (8718) четверг 10 мая 1945 г.


— Вот такой материал пришел. А приближалось 70-летие Победы. Я уже тогда вернулась в институт, и тут занималась музеем. Наш музей — это музей истории института. Но если такой материал пришел, его же нельзя не показать. И как только я приняла такое решение, будто дверь отворилась, и вещи военной поры, документы, книги, фотографии просто потоком пошли. И практически все я нашла на улицах Старого города. А Сюрпризный двор мне еще один сюрприз преподнес. И какой! Обычно, возвращаясь, из института домой, я иду либо Молодогвардейской, либо Чапаевской. Ну и решила идти по Чапаевской. И чуть ли не треть пути прошла, и меня будто кто-то остановил. Остановил, развернул, и я пошла к Сюпризному двору. И уже на подходе сердце забилась. Думаю, чего-то я там сегодня найду! И, действительно, подхожу к мусорке — лежат книжки. Про нефть, про газ. Специальная какая-то литература — ничего интересного. Но под этими книжками еще одна. Толстая, без обложек, на немецком — готический шрифт, и что-то по архитектуре. И вот ее то я и взяла. Сын на архитектора учится, может, думаю, заинтересуется. Листать не стала. Положила в пластиковый пакет и — домой. Поужинала, думаю: надо хоть рассмотреть, чего нашла. Вынимаю... А книжка-то 1855 года издания. Я сначала подумала, факсимиле. Я даже мысли не могла допустить, что книга середины XIX-го века может оказаться на помойке. Стала ее рассматривать, а там...
Штампик владельца?
— Александр Александрович Шербачев.
Не может быть.

Архитектурные стили: греки, римляне и новейшие мастера.
100 гравюр на меди, 1855г.


— И я глазам своим не поверила. Лупу взяла. Нет, точно: книга из библиотеки архитектора Щербачева. И Александр Александрович ее не просто держал в руках. Он ее в работе использовал. Набрана книга готическим, как я уже говорила, шрифтом. Издана в Берлине, там 100 с лишним страниц, и это такое собрание архитектурных элементов. Каждая страница — офорт, с изображением и чертежами вазонов, колонн, портиков и прочего. И по состоянию страниц видно, к каким из этих элементов чаще всего архитектор прибегал.
Я, конечно, тут же побежала опять на эту помойку. Может, думаю, чего пропустила. Прибегаю, через 20 минут буквально, а мусор уже и вывезли. Ну и если бы я пошла по Чапаевской? И эту книгу бы свезли на свалку. На ниточке жизнь ее висела.
Спасли.
— Получается, что так. Хотя при слове помойка многих передергивает. И иногда ловишь на себе косые взгляды. Но не будешь же всем объяснять, что ты ищешь и для чего. Вот, скажем, сейчас. Готовят к открытию музей Рязанова. И ко мне приходит Глеб Чечевин: «Что у вас есть?» Говорю: «А у меня таки для вас кое-что есть». И вот посмотрите, сколько они всего понабрали.
149 единиц!
— В литмузее много моих находок. Целая коллекция игрушек времен СССР. Несколько найденных мной чемоданов. А чемоданы, они еще чем интересны? А тем, что в прежние времена почти в каждый стелили газету. И таким образом я собрала и коллекцию советских газет. 50-е, 60-е, 70-е годы. А однажды немецкий чемодан нашла. Из фибры, очень красивый. И оказался страшно тяжелым. Открыла — набит пластинками патефонными. На 78 оборотов. А я как раз ту выставку делала, об Отечественной, здесь, в СГИКе, и решила показать студентам еще и кусочек довоенной жизни. Патефон у меня был — один наш преподаватель подарил музею. Но мне хотелось, чтобы время еще и зазвучало. И... нахожу пластинки 40-го года. И среди прочих — первый вариант «Синего платочка».
Шульженко?
— Шульженко начала эту песню петь в 42-м году. А пластинка 40-го года, и на ней голос Екатерины Николаевны Юровской. И там другие совсем слова. Слушаю и не могу понять. «Синий платочек» вроде, а где же пулеметчик? Пулеметчика-то и нет. Одна только любовь. Стала выяснять. Оказывается, и Шульженко до войны предлагали эту песню. Но Клавдия Ивановна сочла ее слащавой. А вот когда стихи Галицкого на эту музыку положили, запела. Но я была страшно рада именно пластинке Юровской.
Благодаря ей довоенное время можно было почувствовать не только на ощупь, коснувшись вещей. Но и послушать. А еще и вдохнуть аромат. У нас в экспозиции есть выгородка, уголок студента 70-х я ее называю. Вуз же в 71-м открыли. И вот эти все вещи, они из 70-х.
И письменный стол?
— И все, что на письменным столе. И кошелечек — я в него повышенную стипендию положила. Обычная — 40. А здесь 55 советских рублей. Большие деньги по тем временам.
Отличник, видать, сидел за этим столом.
— Отличник, комсомолец (вот билет), немецкий учил, судя по словарю. Мог выпить чаю с шоколадными конфетами «Русское поле» 1974-го года выпуска. 3.50 — коробка. Или с сахаром. 1 рубль 14 копеек — пачка. Приемничек у него в виде телевизора. Кулебакский завод выпускал. Фотоаппарат. Фотоаппаратов у нас тоже, кстати, целая коллекция. И есть кинопроектор «Русь». Его мне подарил мой бывший студент. Все в рабочем состоянии — можно выставку по истории кино сделать. Ну и вот он, запах времени. Почувствуйте, что называется.
Бог мой! Одеколон «Шипр». Мой папа им пользовался!
— Сейчас в выгородке 70-х годов. И не случайно. Фабрика «Новая заря» начала выпускать «Шипр» в 70-х. Но это была копия аромата, созданного французским парфюмером Коти в начале прошлого века. Так что и мужчины 40-х могли им пользоваться. Те, которые имели возможность пользоваться французскими ароматами. Кстати, флакон из коллекции сына. Штук 200 у него пузырьков. Самых разных. И большая их часть была на выставке старинной посуды в Краеведческом музее. А сейчас вот готовят к открытию музей Рязанова, и в вещах, которые я этому музею передала, тоже есть кое-что из коллекции Филиппа. Несколько парфюмерных флаконов, старинные аптекарские пузырьки. А пристрастился сын к этому делу под влиянием Дмитрия Федосеева. Дмитрий занимался реставрацией в литмузее и кое-что из своих коллекций приносил для экспозиции. А вообще он пожарный. А жил на Дачной. А недалеко от него был пустырь. Там сейчас застроено все. А лет двадцать тому был пустырь, а на пустыре — помойка старинная. И Дмитрий всю ее перерыл. И раза три, наверное. И невероятные по красоте флаконы находил. От одеколона «Северный», например. В одном месте нашел крышечку, а это фигурка белого медведя. А в другом — сам пузырек. Он в виде ледяной глыбы.
О, это тоже древний парфюм. Чуть ли не с 911 года выпускали. И чуть ли не Малевич — автор флакона.
— У Дмитрия много интересных находок. Ну и вот он нас приглашал на эти раскопки. А собранные Филиппом пузыречки, к слову, и в театре работали. CамАрт ставил «Вино из одуванчиков», и судьба свела меня с художницей этого спектакля. Она из Прибалтики. Рачинскайте Юрате. Обожала с нами бродить по самарским дворикам. Старую птичью клетку найдет, и такая счастливая! Очень трепетное у нее отношение к старине. Она и для спектакля требовала только аутентичных вещей. А пузыречки Филиппа, выбрав самые маленькие, на костюмы нашивала. Старинные бутылки мы ей находили. Чемодан... А бывает, знаете еще как? Бывает, вещь безо всякого заказа к тебе приходит, и ты думаешь: и чего она пришла? И вдруг обнаруживается, что пришла — то она не к тебе. Она через тебя нужного ей человека ищет. Ну вот, скажем, нашла я как-то открытку с объемным рисунком. Тюльпанчики. Отечественная. Издательства «Планета». Лежит она у меня, лежит. И я думаю: «Ну чего лежит? Дай-ка ее на АВИТО выставлю». Выставила, и прям тут же пишет мне человек. «У мамы моей, — пишет, — была точно такая открытка! И я хочу подарить ей вашу на юбилей. Чтобы она вспомнила те времена». Дорога ведь не столько вещь сама по себе, вещь может быть копеечной, сколько связанные с ней эмоции.
А мебель старинная вам попадается?
— И довольно часто. Те же сундуки. Но вещи громоздкие. Все не приютишь. Опять же проблема вывезти. Но однажды не удержалась. Шли с Филиппом все тем же Сюрпризным двором и видим резной буфет. Как вкопанные встали возле него. Стоим, стоим, я говорю: «Филь, мы не можем эту красоту мусорке оставить». Благо дома тележка была. Погрузили, привезли. Он самарский, этот буфет — знаменитый наш четырехлистник в его резьбе. И это не шпон. Это массив, и, насколько я понимаю, мореный дуб. Роскошный совершенно буфет, и четыре месяца у меня был с ним роман. Чистила, драила... А однажды мы комодик, тоже чудесный совершено, нашли. И вот комодик по заказу. Друг наш архитектор Миша Рохлин оформлял ресторан «Жили-были», что возле шоколадной фабрики. И говорит: «Рит, у меня там есть небольшое пустое пространство — хочу комодик поставить. Найдешь, сразу звони, через полчаса приеду». И на следующий же день решили мы с Филиппом пройтись вдоль Волги — там ломали как раз дома. Смотрю — комодик. Звоню Мише, и, действительно, через полчаса приезжает, забирает, а потом мне звонит: «Ты знаешь, подошел. Прям тютелька в тютельку. Как будто тут и стоял».
А из одежды?
— Платьев уже тоже целая коллекция. И это последствия общения с Юрате. А как-то я нашла подшивку (два томика) страниц о моде из журнала «Работница» за 58-й и 59-й годы и Александру Васильеву подарила. А он в ответ письменные принадлежности для нашей очередной выставки. Он ведь не только старинные платья собирает. Ну и аксессуаров у меня уже тоже целая коллекция. Сумки, туфли, шляпки, шарфы, бижутерия... Многое передала в музей Рязанова. Но и осталось немало. И вот сейчас думаю, не устроить ли выставку. Все так стремительно исчезает... Уходит. А хочется задержать.

Вопросы задавала