О коммуникативных масках, Гоголе и Фейсбуке

Фейсбучник я начинающий — год назад вылезла. А подружки мои в ФБ уже пропасть лет и решили меня там продвинуть. «А давайте, — предложили, — Внукову низводить и курощать». И народ, что характерно, откликнулся. И начал со мной это делать. Я, как могла, отбивалась, что было весело и в самом деле помогло мне разжиться френдами. Но кроме троллинга, а это был он, причем в милейшем своем изводе, сетевой мир чреват и моббингом, и буллингом, а вот это совсем другой коленкор. Киберпровокации, кибертравля и прочие интернет-стратегии. Говорим с кандидатом филологических наук Анной Синицкой.

Анна Синицкая


Давно хотела обсудить темную сторону сетевых общений — троллинги, моббинги. И все думала: с кем? А тут — ваш доклад о коммуникативных практиках в интернете (СаГА, 12-14.10.2017, — ред.).
— Хочу подчеркнуть, что не являюсь прямо вот «исследователем сетевой коммуникации». Это, скорее, научное хобби, без претензии на академическую солидность. Хотя сегодня мы все, так или иначе, погружены в интернет-среду, каждый одновременно — и букашка, и энтомолог. Вот и некоторые мои наблюдения — это такой вариант исследовательского селфи. Анализ собственного опыта существования в сети. А соцсети, надо признаться, очень важный для меня коммуникативный опыт, связанный, прежде всего, с профессиональной рефлексией.
И опыт интернет-войнушек имеется?
— А вот здесь я наблюдатель, за редкими исключениями. Хотя длительное наблюдение в данном случае весьма затруднительно, поскольку комментарий может в любой момент исчезнуть, страница может быть «стерта»...
Для тех, кто внутри конфликта это, думаю, тоже проблема — удаление комментария, который ты имел неосторожность прокомментировать. Ну и, конечно, никогда не знаешь, откуда прилетит. И главное — что?
— Умберто Эко в «Картонках Минервы» (сборник заметок-эссе — C.В.), комментируя метафору Маклюэна об электронной глобальной деревне, заметил, что интернет может быть так назван вовсе не потому, что это уютный обжитой уголок, где все друг друга знают. Как раз наоборот, это пространство нелинейное и опасное — здесь в любой момент может возникнуть лицо врага. Причем не обязательно врага личного. Но и невольного агрессора, который может нарушить твои коммуникативные границы. Как бы мы ни пытались управлять контентом, всегда есть вероятность того, что на странице появится нечто, что я буду переживать, как вторжение в свое личное пространство. Технически контролировать контент возможно. Но, как и в ситуации любого диалога, невозможно точно предугадать, что человек ответит. Тут вы правы. Мы, конечно, можем скрыть неприятное сообщение или забанить того, кто нас раздражает. Но информация идет потоком, всего не предусмотришь. И поругаться могут не с вами. На вашей странице могут поругаться между собой ваши френды. Такая отраженная агрессия. Но она для вас тоже травматична. И, значит, надо следить за правилами общения, а это не так-то легко. Или, скажем, я листаю френд-ленту и обнаруживаю жуткую фотографию. И так или иначе на нее реагирую. Пост может преследовать благородные цели, скажем, это может быть просьба о помощи. Но само предложение воспринять информацию — это опять-таки вторжение в мою личную жизнь. Некое насилие, я бы даже сказала. Принуждение к коммуникации. А что касается троллинга, то он уже стал метафорой, но это явление более сложное, чем просто словоблудие, которое разрушает беседу. Настоящих «троллей», тех, кто по-настоящему агрессивен и уничтожает диалог, в общем-то, уже научились игнорировать. Но «троллем» ведь могут назвать и провокатора, а без провокации нет общения. Например, я своим комментарием направляю тему в другое русло, или сбиваю пафос, или снижаю градус дискуссии...
То есть действуете продуктивно.
— Но это все равно могут расценить как троллинг. Если вы знаете собеседника лично, то всегда будет работать «поправка»: вам известно, что он не совпадает со своей речевой маской, даже если она хулиганская. Другое дело, что я, вольно или невольно, могу внести диссонанс в ценностные установки того или иного сетевого сообщества. Например, в группе размещается некий материал (статья, пост и проч.), который принадлежит человеку, выражающему иную, нежели чем принято в группе, точку зрения. Причем ссылку может разместить не сам автор высказывания, а модератор. Но все набрасываются на автора, хотя формально причины для этого нет.
Если набрасываются, то это уже моббинг. Или буллинг?
— Это близкие понятия. Но буллинг — это межличностная агрессия, она может быть локальной, между вами и еще кем-то. А моббинг — это уже эффект толпы, которая набрасывается на «белую ворону»; травля, организуемая группой в отношении конкретной фигуры. Мы травим того, кто является для нас почему-либо источником страха, кто может сам восприниматься как агрессор, хотя таковым не является. В соцсетях технически это, кстати, может выглядеть и как приглашение к диалогу: вас упомянули, вы хотите посмотреть, в каком контексте. И выясняется, что вас упомянули для того, чтобы подвергнуть публичной порке. А произойти это может на странице ваших друзей. Человеку, который не является активным сетевым пользователем, не совсем понятна суть проблемы. Ну, не хочешь такого — не читай комментарии, не ходи в соцсети, удали аккаунт. На самом деле последствия сетевого общения такие же, как и коммуникации «в реале», и позитивные, и негативные.
Насколько он хорошо изучен, кибермоббинг?
— Да у нас и об обычном-то моббинге мало говорят, например, о травле на работе или в школе. Я знаю только один специализированный сайт на русском языке, посвященный этой проблеме: MobbinguNET. Этот ресурс создала Дарья Невская, филолог, культуролог, которая в силу личных обстоятельств начала этим заниматься. Сейчас на сайте много информации — и чьи-то истории, и статьи, и консультации. Есть раздел и о кибермоббинге. Тема эта необъятная, меня-то больше интересуют групповые механизмы именно словесной коммуникации. Особенно — в профессиональных, корпоративных сообществах. Мои наблюдения, конечно, фрагментарны. Но в целом очевидно: участники группы, те же интеллектуалы-гуманитарии, очень легко забывают о рефлексии и готовы наброситься на всякого, кто «не с нами». А если тебя травят «свои» — не обязательно именно близкие друзья, но те, кого ты включаешь в собственные ценностные координаты, с кем себя идентифицируешь — это переживается гораздо тяжелее. В «реале» этих людей ты знаешь вот такими, у тебя сложилось о них определенное мнение, а тут вдруг… Здесь уже невозможно просто отмахнуться от вербальной агрессии, как от спама.
В докладе, характеризуя интернет-общение, вы применили формулировку «публичная приватность или приватная публичность»...
— Лингвист Максим Кронгауз так определяет именно сетевую коммуникацию. Такое новое качество «дневниковости»: я пишу в соцсетях для себя — но и для всех. Но это распространенное определение, оно есть у Ричарда Сеннета в его книге о трансформации городских пространств «Падение публичного человека». Сеннет пишет о том, что в эпоху высоких технологий общество пронизано сетями коммуникаций, при этом стремится к атомизации: каждый ищет свою капсулу или стерильное сообщество, где можно спрятаться. Такая оборотная сторона современной мобильности. Правда, у Сеннета это не совсем об Интернете. Это о телевидении, телефоне...
Сегодня не спрячешься, нет. В городе точно.
— Да, в пространстве города очень трудно, а порой и невозможно контролировать вот эту свою публичную приватность. Сижу я, предположим, в маршрутке, а рядом кто-то ссорится по сотовому. И в результате я оказываюсь свидетелем — соучастником чужой ссоры. А в Интернете и чисто технически трудно удержать границы приватности. Даже электронную почту и личные сообщения могут прочесть, даже случайно. Болезненное переживание границ публичного и личного — это тоже очень интересная тема, и вот на эту тему как раз много написано. Обо мне кто-то что-то сказал, где-то в коридоре или за чашкой чая — ну и что? А если в соцсетях, пусть и в закрытой группе? Где просто мнение, а где — полновесная клевета?
А ведь кроме личностного аспекта, здесь есть еще и юридический.
— С точки зрения закона, сетевое общение — пока «серая зона», попытки ее регулировать пока неуклюжи. Но относиться к высказываниям в сети легкомысленно нельзя хотя бы потому, что уже есть прецеденты, когда из-за комментария или всего лишь перепоста (!) вас могут заподозрить в экстремизме и начать судебное разбирательство. Каков будет его результат — непонятно. Ну в самом деле: как судебные приставы смогут добиться выполнения вердикта, если и комментарий, и страница уже, предположим, удалены? В случае перепостов вообще получается, что приговор выносится технической функции, компьютерной «мышке». И тем не менее.
И тем не менее надо думать, прежде чем совершать какие-то телодвижения. И помнить, что мы давно уже не только зрители передачки «За стеклом», но и ее участники. Мы все. Приходишь к друзьям. Не на публичное мероприятие. К друзьям! Тихо посидеть за рюмкой чая. Но если не догадаешься сказать им строгим голосом: «Цыц!», утром обнаружишь свою рожу в фейсбуке. Полный фотоотчет. Кому-то, конечно, и пофиг. А меня бесит. Но, возможно, это возрастное. Нынешние-то молодые не то что нараспашку живут, а даже и наизнанку, я бы сказала.
— По-моему, как раз у «нынешних молодых» с этими границами дело обстоит намного лучше. Это и по сетевому общению видно: кто затевает холивары в том же Фейсбуке-то? Очень часто — представители условного старшего поколения. Особенно если у них это первый опыт, и они не общались раньше в ЖЖ. Им не хватает активной публичной жизни, нет социальных или политических площадок нормальных. А у тех, кто младше меня лет на 10-20 и у кого детство уже было с Интернетом, этот градус ниже. Не берусь судить обо всех, но ВКонтакте (а там аудитория по возрастному составу все же отличается от той, что в ФБ) правила коммуникации , мне кажется, более отработаны. Пользователи корректнее комментируют, умело избегают интернет-склок... Не всегда, конечно. Но... Я как-то прочла выводы психолога о том, что у поколения, например, моих родителей (а их воспитывали наши бабушки и дедушки, чья молодость пришлась на 30-е годы) почти не было личного пространства...
Коммунальные квартиры?
— Да даже на уровне семейного общения. И мы это застали. Пытаешься уединиться в своей комнате, бабушка заглядывает: «Почему закрыла дверь? Ты что-то скрываешь?». Может быть, вот такая деформация границ личного, приватного влияет и на наш виртуальный коммуникативный портрет: мы очень болезненно воспринимаем любые дискуссии и непременно хотим «обозначиться». О культуре полемики я уж и не говорю, она часто ниже плинтуса даже среди тех же филологов. Но при этом многие из нас оказались совершенно не готовыми к проницаемости и открытости любой информации, да. Помните, в сентябре 2016-го по сети прокатился скандал, связанный с одной элитной московской школой. Стали известны факты «неуставных отношений» учителей с учениками, причем сюжет развивался долгие годы. Интернет буквально взорвало обсуждение этой ситуации. А началось все с фейсбучного поста. И кто-то это оценивал именно как массовую истерию. Но кто-то — как действительно какой-то очень важный шаг в осмыслении новых социальных механизмов, возможности проговаривать вот такие вот вещи. Хотя понятно, что на это накладывалась еще и сложность с режимом закрытого коллектива. Вообще, информационное эхо было поразительным. А что предшествовало этому скандалу?
Флешмоб #Янебоюсьсказать.
— Да, и смысл флешмоба — в рассказе о сексуальном насилии, о котором рассказывали сами жертвы. Многие комментаторы говорят, что вот это и открыло шлюзы, точнее, шкаф, откуда вывалился на всеобщее обозрение тот «школьный» скелет. Были, повторюсь, разные оценки происходящего. Кто-то считал, что все это в духе рассказа Достоевского «Бобок», в котором, как вы помните, все загробные персонажи призывали друг друга сообщать некую бесстыдную правду. Но, по-моему, некорректное сравнение, потому что «подпольный человек» сам сладострастно рассказывает о том, какой он мерзкий и как он совершал агрессию. А здесь — жертвы обретали голос. Это принципиально другой социально-этический смысл. Представлены были истории, относящиеся к прошлому. Но тем не менее временная дистанция не ощущалась. Такова коммуникативная среда: пишется здесь и сейчас, прошлое становится настоящим, и все оказываются включены в процесс. Воспринимают по-разному, но все включены в расследование-воспоминания, все должны как-то реагировать.
Ну и какой после этого «личный дневник»? Скорей уж подиум.
— Сети, тот же Фейсбук, действительно, чем-то напоминают театральную площадку. Это всегда — форма самопрезентации. И, конечно, ошибаются те, кто говорит, что авторы такого рода постов не понимают этого. Понимают. Но и не доверять им нельзя. Событие, о котором пишется, может быть, просто страшным. Приходится читать в постах и переживать в режиме онлайн рассказы о смерти или болезни. Не доверять такому невозможно, и надо понимать, что для авторов текста такая публичная рефлексия — это еще и психотерапевтический акт, и думать о том, как помочь, а не о том, что человек занимается самопиаром. Это какой-то совершенно новый коммуникативный опыт сопереживания, ему надо учиться. Но приватная публичность и публичная саморефлексия — не такое уж и ноу-хау XXI века. Нечто похожее уже было. Например, Николай Васильевич Гоголь. Он реализовал такую писательскую стратегию, которая, на мой взгляд, предвосхитила соцсети. Допустим, продолжение «Мертвых душ» предлагал читателю писать вместе. Предлагал указывать ему, автору, на ошибки первого тома и присылать сведения, из которых мог бы «составиться» второй. Гоголь верил, что реальный материал должен черпаться из такого диалога. И свой жизненный, и творческий проект сделал предметом публичной рефлексии, приглашая читателей и собеседников к сотворчеству. Причем приглашал не узкий круг литераторов, а «всю Россию». Я буду совершенствовать свою душу, вы будете мне помогать, и книга появится. Это, по-моему, первый случай в русской литературе ХIХ века, когда писатель сознательно проектирует такое всеобщее соучастие в самом процессе творчества. И временную дистанцию Гоголь тоже пытался сократить, ожидая, что ему будут тут же присылать материалы для книги. Белинский язвительно замечал: «Это что же: теперь каждого читателя «Мертвых душ» мы должны представить с томом в руке и сочиняющим комментарии для автора?»
Гоголь-онлайн.
— Да! И возникает хулиганская мысль, что если бы во времена Гоголя Фейсбук уже был, писатель свой замысел сумел бы воплотить.
Или его затравили бы в соцсетях.
— И он удалил бы аккаунт. Вот Пушкин совершенно другую стратегию интимности/публичности реализовывал. Он был, так сказать, «застегнут». Вот семья, вот ближайшие друзья, а вот литературные салоны, и проповедь с исповедью я не смешиваю, и маски у меня в ассортименте. Он бы на своей странице в соцсетях, наверное, ничего бы и не писал, писали бы его поклонники. Или было бы множество страниц под псевдонимами. А Гоголь пытался от маски освободиться: я не скрываю своих душевных движений, а потом из этого еще и книгу сделаю. Дневников у него, в отличие от Льва Толстого, не было. Вот и появились «Выбранные места из переписки с друзьями». Текст шокировал даже консерваторов. С политической точки зрения книга и сейчас выглядит ужасно. Но вообще-то — это тоже своеобразный сетевой проект, такой сгусток жизненных впечатлений, обозначенный благодаря диалогу с собеседниками, реальными людьми. И беседа выставлена на всеобщее обозрение. И все возмущались, как Гоголь осмеливается о некоторых вещах рассуждать публично. Кстати, с «Выбранными местами...» произошла почти такая же история, как и с быковским сериалом «Спящие» (при всей разнице масштабов): художник приучил свою аудиторию к одному имиджу, а потом раз — и выкинул финт. Аудитория сказала «фи» и обвинила в сотрудничестве с властью. Автор стал давать публичные объяснения. Но публика искренности не поверила. Очень русская и в то же время «глобальная» история: можно ли стать жертвой сознательно и сделать травматический опыт частью пиара, как воспринимается твоя искренность на публике? Нет ответа.

Вопросы задавала «Свежая газета. Культура»