Чудак

У кошки четыре ноги, позади у нее длинный хвост... «Республика ШКИД». Люблю-умираю это кино. А песенку сочинил Слонимский. Сложнейшая симфония «Круги ада» и «жалистная» песенка питерских беспризорников. И то и другое — он, Сергей Михайлович Слонимский, и Самара ему не чужая.

Мамочка, большевик Бродский и неудачная попытка развенчать идею белого движения

«Республику ШКИД» снял, как известно, Геннадий Полока. А родился Геннадий Полока, и вот это известно меньше, в нашем с вами городе. В 1930-м году. Проездом. Лесовод Иван Полока ехал железной дорогой по делал службы. И жена беременная с ним. И была стоянка в Самаре. И начались схватки. И жену лесовода доставили в ближайший роддом, где и появился на свет будущий режиссер. Когда вышла «Республика ШКИД», приезжал в Самару на творческую встречу. И уверял, что хоть и жил тут новорожденным и всего несколько дней, чувство такое, будто все эти наши улицы видел — родина.

Слонимский родился в Петербурге. Но и он Самару считает родиной. Музыкальной. Потому как именно здесь, в Самаре, увидели свет рампы его лучшие оперы — «Мария Стюарт», «Гамлет», «Видения Иоанна Грозного».

Свои знаменитые «Видения» Слонимский писал два года. А не менее знаменитую песенку про четырехногую кошку сочинил в десять минут. И, можно сказать, на спор. Никто ж не верил, что сможет: консерваторец и все такое. А он предъявил результат, и Пантелеев, один из авторов положенной в основу фильма повести и сам в прошлом шкидовец, расплакался — до того угадал рафинированный петербуржец Слонимский дух беспризорного Петрограда.

Потом они опять будут вместе работать — Полока и Слонимский. Над «Интервенцией». О Гражданской войне фильм. Но на экраны эту картину не пустят.

Полока, ожесточённый, по собственным словам, штампами официозного кинематографа, решит тему Гражданской в «традиции театра и кино первых лет революции; традиции балаганных, уличных представлений». Худсовет сочтет такую интерпретацию идеологически неверной и отправит картину на полку. И худсовет можно понять: фильм заказывали к 50-летию советской власти, а тут «какое-то скоморошество». И потом в фильме играет Высоцкий. И не кого-нибудь, а большевика. А фамилия у большевика, между прочим, Бродский. Ну и песенки он там поет вполне себе двусмысленные:

«И будут вежливы и ласковы настолько — Предложат жизнь счастливую на блюде. Но мы откажемся... И бьют они жестоко, Люди, люди, люди...»

Слова его, Высоцкого. А вот музыка — Слонимского. И это был второй фильм с музыкой Сергея Михайловича, который положили на полку. Первым туда лег документальный. «Перед судом истории». Нет, премьера у этого фильма была. В 1965-м. И в Москве он шел, и в Ленинграде. Три дня. И сняли с проката. А потому что должен был развенчать идею Белого движения. А получалось почему-то наоборот.

Бытие определяет сознание

Он еще будет писать музыку к фильмам, Слонимский. Может, видели: «Таинственная стена», «Моя жизнь», «О тех, кого помню и люблю», «Иван и Коломбина»... А еще у него восемь опер, три балета, десятки оркестровых и камерных сочинений... И при этом он себя все время ругает. Говорит, ленив. И вообще — чудак.

«Писать симфонии тем более без заказа — это чудачество. Я — чудак», - говорит Слонимский и показывает записную книжку. У Чехова были такие. Читаешь и слышно, «как трава растет». Только Чехов там, в этих своих записных книжках, буквы сеял. Записные книжки Слонимского испещрены нотами. Идеи. И когда воплощаются, то одни начинают Слонимского с воодушевлением ругать, другие с тем же воодушевлением хвалить. А равнодушных среди слушателей даже и не ищите. Если звучит Слонимский, равнодушных нет. И означает это одно — художник чувствует время. Точнее сказать, слышит.

Я написала: родился в Петербурге? Нет, он родился в Ленинграде. 12 августа 1932 года. И, обладая абсолютным слухом, необыкновенно чувствует и слово. И это у него наследственное. Отец, Михаил Слонимский — писатель. Один из «Серапионовых братьев».

«Серапионовы братья» — это собрание питерских литераторов 20-х годов прошлого века. У Слонимского, Михаила Слонимского, большей частью и собирались. В комнатенке, которую из-за крохотности звали обезьянником. Лунц, Никитин, Груздев, Федин, Каверин, Зощенко, Шварц... Иконами у них были Гоголь и Гофман. На вопрос: «С кем же вы, Серапионовы братья? С коммунистами или против коммунистов? За революцию или против революции?», они отвечали: «Мы с пустынником Серапионом». А девизом у них была фраза, ставшая крылатой: «Положение отчаянное. Будем веселиться».

Положение, действительно, было отчаянное. Холод, голод, разруха. И если бы не бывший фельетонист «Самарской Газеты» Пешков... На тот момент, правда, он уже не был никаким самарским фельетонистом. Он был великим пролетарским писателем и очень поддерживал серапионов. За талант. Доставал пайки, ссужал деньгами, помогал с публикациями...

Они потом разошлись. Серапионы. По разным причинам. Но остались друзьями. И среди них то Слонимский и рос. И когда обстоятельства брали за горло, вспоминал серапионов девиз: «Положение отчаянное. Будем веселиться!»

Положение отчаянное. Будем веселиться!

Самарцы открыли Сергея Слонимского в 1967-м. «Виринея». Восемь спектаклей. Всего лишь восемь. И бытует мнение, что сняли по распоряжению тогдашних самарских идеологов. Светлана Петровна Хумарьян говорит, что дело в другом: слишком трудным оказался для тогдашнего самарского зрителя новаторский язык композитора. Потом освоят. И «Марию Стюарт» примут на ура, и «Гамлета». «Видения» будут идти тридцать раз и всегда при аншлаге. «Виринею» не поняли.

В 67-м Светлана Петровна еще не была начальником управления культуры. Она была замом начальника. Но по искусству. И знает, о чем говорит. Но даже если снятие «Виринеи» обкомом — миф, то возник не на пустом месте.

Когда Слонимского спрашивают, с чего он начался как композитор, Слонимский говорит, с Первой симфонии. Именно в Первой нащупал тему, которая так или иначе проходит через все его творчество: власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно. Обругали. Еще до исполнения. И наложили вето.

Романсы на стихи Ахматовой, кантата на стихи Блока, квартрет «Антифоны», концерт для трех электрогитар и симфонического оркестра… Все это было написано Слонимским в расцвете творческих сил. И все это было подвергнуто остракизму: «модернизм», «авангардизм», «религиозность»... Но самым болезненным для Слонимского был запрет оперы «Мастер и Маргарита».

Слонимский стал работать над этой оперой сразу, как только в 11-м номере журнала «Москва» прочел первую публикацию романа. В 1966-м. В 1972-м прозвучала первая часть трехактной оперы. На сцене ленинградского Дома композиторов.

«Это была, — вспоминал Сергей Михайлович, — довольно странная премьера. Толпа, пытавшаяся каким угодно образом прорваться в сравнительно небольшой зал Дома композиторов, превышала вместимость этого зала многократно. Но кто-то донес, что опера против власти, и в зал пускали по пропускам. В зале было четверо лауреатов Ленинской премии — Георгий Товстоногов, Евгений Мравинский, Давид Ойстрах и Геннадий Рождественский, который стоял за режиссерским пультом. И все были довольны. Но в зале были четыре человека, которые были не довольны. Инструктор райкома партии, инструктор горкома партии, инструктор обкома партии и обкомовский референт по культуре. И на следующий день, в десять утра в Союз композиторов позвонили, и приказали размагнитить запись. Но я по совету Рождественского пришел в девять утра и переписал. А через несколько дней встретил Бродского на Марсовом поле. Ему сказали: «Если не уедешь — посадим». Он говорит: «Слышал, у тебя неприятности с оперой — поедем вместе». Я сказал, что за границей жить не смогу. И еще: «Ты ведь тоже уезжать не хочешь?». Он сказал: «Да, не хочу».

Дело, как понимаете, было в Ленинграде. Но была еще и Самара.

Атипичная власть

Дело, как понимаете, было в Ленинграде, но была еще и Самара, где в те поры была та же власть. Та же, да не та. Странная какая-то. Атипичная. Не воспрепятствовала концертам Высоцкого. Наградила обкомовской грамотой Ростроповича, которого уже тоже выдавливали. Ну и дала добро на постановку «Мастера и Маргариты» Слонимского.

Слонимский говорит, что виновата во всем Хумарьян. И Ростроповича поддерживала, и разрешения на «Мастера и Маргариту» добилась. У Хумарьян другая несколько версия.

В 1972-м она и тогдашний главный режиссер театра Рябикин были в Ленинграде. Командировка. А в БДТ у Товстоногова — «Ревизор». А автор музыки — Слонимский. А Хумарьян — на спектакле. И Товстоногов их знакомит. Светлану Петровну и Сергея Михайловича. И Сергей Михайлович приглашает ее и Рябикина к себе домой. Послушать ту самую запись «Мастера и Маргариты».

«Фрагменты второго акта пел, — вспоминает Хумарьян, — сам. И, хотя голос у Слонимского совсем не оперный, образы рисовал настолько ярко, а музыка была так хороша, что мы с Рябикиным вернулись в Самару буквально одержимые мыслью о постановке. Управлением культуры тогда руководил Борис Иванович Шаркунов. Мы с Рябикиным очень быстро Бориса Ивановича уговорили и пошли в обком партии. Не без волнения, должна признаться — отношение к этой булгаковской вещи тогда было еще настороженное. Но и там получили добро. Началась работа».

Работа началась, но родиной этой оперной постановки и Самара не стала. Сменился главный дирижер, подоспела очередная реконструкция театра, театр покинул Рябикин... Через двадцать лет только эта опера Слонимского получила сценическое воплощение. В Москве и Ганновере. Самарскому театру не удалось. Но за «Марию Стюарт» театру присвоили звание академического. В 1993-м в Самаре поставили «Гамлета» Сергея Слонимского. А в 1999-м — «Видения Иоанна Грозного».

«Самарская газета»