Светлана Внукова
Про людей. Субъективно, подробно, в деталях, частностях, монологах, диалогах и от третьего лица

Катя и все такое

Спиваковская

У колумнистки Спиваковской К. вышла книжка. Лучшее из ее эссеистики. Редактор – С. Курт-Аджиев. Арт-редактор — Е. Золотых. Идея – Д. Азаров. «Оливки с воском» называется сборничек. Толстенький такой, публику еще до выхода возбудил. И вот тут бы и поговорить с автором о высоком. Но «Парк Гагарина» совершил ошибку. Ту самую, что больше, чем преступление. Он послал на интервью Внукову С., которая сначала пытала автора на предмет мужских торсов и проститутки Розы, а потом потребовала всех сдать. Абсолютно всех! Даже и некоторых из ректоров.

Вообще, Кать, на этот раз я и сама хотела с тобой серьезно поговорить. Может быть, даже на филологические, прости господи, темы. Но ты, как главный...

...юродивый нашего города.

— Вот не надо: главный юродивый нашего города — это я. Но по части провокаций ты меня, конечно, переплевываешь. Ну и «пестню» в результате испортила, придав огласке наше с тобой приватное, можно даже сказать, интимное обсуждение «горячих календарей», отображающих не только смену времен года, но высокую физическую культуру австралийских пожарных. Ты опубликовала нашу с тобой переписку в Фейсбуке, коварно заявив, что кроме мужских торсов Внукову мало что в этой жизни интересует и все интервью сведется именно к торсам, и уже сейчас она (то есть я) требует сделать выбор в пользу одного из дюжины, представленных в календаре.

Так мы что, будем говорить о торсах?

— Судя по комментариям к этому твоему предательскому посту, люди уже ничего другого от нас не ждут. Вообще, Кать, я догадываюсь, на какую реакцию ты рассчитывала. Но ведь ты просчиталась. Потому что из комментариев, которыми немедленно оброс этот твой предательский пост, стало ясно, что даже на такой высокоинтеллектуальной платформе как Фейсбук я не одинока. Народ не только поддержал мой интерес к торсам, он потребовал, чтобы тобой был немедленно сделан выбор. Ты довольно долго увиливала, но в конце концов призналась, что из двенадцати играющих бицепсами пожарных выбираешь... доктора Хауса. Я,конечно, сериал этот не смотрела. Но выбор твой решительно осуждаю. А потому что помню время, когда мы с тобой, обе две, одновременно любили Довлатова и не только как писателя. А Довлатов, он какими — то своими сторонами, может, и Хаус. Но только не комплекцией. И теперь внимание, вопрос! Что ты нашла в этих костях по имени Хью Лори?

— Ну, во-первых, мужские торсы меня занимают не меньше твоего, и ты это отлично знаешь. Во-вторых, чувства, которые я испытывала к Лори в первом сезоне «Доктора Хауса» были совсем не плотские и именно потому, что я думала, что это кости. «Мы же со Светкой, – думала я, – не любим кости. Поэтому я буду испытывать к этому замечательному актеру, сценаристу, режиссеру, продюсеру и писателю высокое чувство. Такое, какое и положено в данном случае испытывать девушке с университетским образованием». А потом, Cветка, в одной из серий... Его же там без конца всякие дамочки хотят любить, доктора Хауса. А он не дается. Они его и так обхаживают, и эдак – он ни в какую! И вдруг одна, самая настойчивая, добивается того, что Лори берет и... обнажает торс! И ты знаешь, Свет, как-то все стало совсем другим.

Голубым и зеленым?

— Он вполне мог бы принять участие в этой твоей пожарницкой фотосессии. Ну и, конечно, я посмотрела на него совсем другими, плотоядными глазами и подумала: «Ну, что ж, теперь буду втайне от Внуковой любить Хью Лори земной любовью». Потом, правда, был второй сериальный сезон. Он мне понравился меньше первого, и любовная лихорадка начала затихать. А теперь, после твоей критики, уже и совсем все угасло. И если я и люблю Лори, то только как музыканта. Санька меня к его музыке приучила.

Значит, наш с тобой любимый размер по-прежнему за сто килограммов?

— Ну, не-е-е-ет...

Но Довлатов определенно за сто.

— Что касается Довлатова, то его-то я люблю скорее... по семейным, что ли, обстоятельствам. Нет, во-первых, как писателя, конечно. А, во-вторых, потому, что у него мама — армянка, а папа — еврей. Как у меня, в сущности.

А размерчик не твой, все ж-таки?

— Так это ж, Светка, и хорошо. Это ж значит, что мы с тобой из-за мужиков не подеремся. Свет, а что у нас интервью в самом деле все будет в эротическом духе?

Нет, а куда, Катя, деваться? После того, что ты устроила на фейсбуке с торсами, мы просто обязаны, как честные люди, только в этом духе и говорить. Я, например, честный человек и поэтому мой следующий вопрос о таком твоем сексуальном отклонении как фетишизм.

— ?!

Ну а как иначе назвать нездоровую страсть к книжкам? Весь дом уже книжками завален! И все покупаешь, и покупаешь... Хотя, конечно, это не столько к тебе вопрос, сколько к отцу — основателю такой продажной девки империализма как генетика.

— Это ты про Менделя, что ли?

А про кого же? Ну это же у вас семейное — фетишизация текста. Мама твоя, насколько знаю, спокойно мимо буковок пройти не могла. Даже если эти буковки — инструкция к пылесосу.

— Это правда. У нас как-то не принято было швабрами пользоваться, раньше мы всегда мыли полы, ползая, и если мама, вот так вот ползая, находила огрызок газеты (ну мало ли что заваляется под диваном), то она тут же бросала тряпку, садилась на пол, близко-близко к носу подносила этот самый клочок (она была близорукая очень) и принималась читать, забыв обо всем на свете. Но самым главным фетишистом, который всем нам эту порочную страсть и передал по наследству, я думаю, был мой дед Гурген. Сашка ведь тоже, как ты знаешь, очень любит книги. Живет текстами. И всегда с какой-нибудь книжкой бегает. И у нее эта страсть проявилась очень рано. Месяцев в восемь она начала хватать книжки и водить по ним пальцем. И папа, когда на Сашку с книжкой смотрел, говорил: «Ну вылитый дед Гурген!» Дед Гурген — это мамин отец. Он родился в Казахстане, на станции Арысь, где его семья оказалась, убегая от погромов. А потом мой дедушка оказался в Баку, голый, босый. А в Баку, чтоб ты знала, очень суровые зимы. И чтоб не замерзнуть, дед устроился работать в библиотеку.

И вот тут-то страсть его и настигла?

— Ну вообще-то он был из культурной семьи. Отец у него был металлург, а мама, наша с братом прабабушка, имела, единственная в нашем роду, аристократические корни. Она немка, родилась в Тарту, воспитывала ее бонна; за армянина она вышла из любви. Ее звали Амалия, а фамилия в девичестве у нее была как имя кота в «Повести о Глассах» Сэлинджера — Блумберг. Так вот, дед устроился в библиотеку, чтобы согреться, начал там читать, потом встретил бабушку, они поженились, и вся библиотека, какая у меня есть, это преимущественно то, что собрали они. Книжки дед Гурген начал покупать еще в ту свою, нищую жизнь. И, женившись, продолжал покупать, а бабушка только читала. Она была первым читателем всех этих книг. Дед приносил, она ругалась, говорила: «Гурген, ты опять потратил все деньги на книжки!» и читала. И у них дома была обстановка, которую я считаю идеальной для жизни. Две комнаты. В одной по периметру полки с книгами, буфет с посудой и три кровати. А во второй, совсем маленькой — книжный шкаф и стол. Все!

Вы приезжали, и дед тебя водил по книжным.

— Эта была крылатая семейная фраза: «Мы с Катенькой пойдем по книжным». С книжками в Баку было получше, чем в Самаре. Ну и кроме всего прочего дед был известный в городе библиофил, и ему доставали книжки из-под полы. Просто на моих глазах это происходило. В школе же нам давали список литературы на лето. И в этом списке была всякая белиберда, которой в библиотеке деда не было. Ну что-нибудь про детство Ленина, например. Длинный такой список. Я приезжала с этим списком в Баку, мы с дедом шли в книжный, он протягивал этот список тамошним барышням, и они, дождавшись, когда из магазина уйдут лишние свидетели, просто из-под прилавка ему все эти книжки доставали. Он всем этим барышням, конечно, глазки строил страшно...

«Красавчег» был.

— Бабушка считала, что он некрасивый. Она строгая очень была к внешности. И еще неизвестно, одобрила ли она наших с тобой пожарных. Я тоже думаю, что дед не был красив. Но он был обаятелный. Мы с ним похожи, кстати говоря. Можешь это убрать, чтоб не выглядело нескромным.

Кать, хочу сделать признание. Я никогда тебе не говорила об этом, а вот теперь почему-то захотелось сказать. Я в свое время безумно завидовала уличным девкам...

— Я понимаю: ты ведешь к проститутке Розе. Но я тебе про нее не скажу.

Про Розу, конечно, тоже хотелось бы узнать. Но в данном случае речь идет о моих ровесницах, которые жили со мной по соседству, но в отличие от меня не ходили в детсад. Росли, что называется, в подворотне. Уличные девки, говорили про них старушки нашего двора. А девчонкам этим я завидовала. Потому что же воля.

— А ты знаешь, Свет, я тоже в детсад не ходила. У меня был травмированный детcадом брат. Родители решили, что довольно одного искалеченного ребенка, и мама со мной сидела дома до моих семи лет. Ну и бабушки, разумеется, все надо мной тряслись и кудахтали.

То есть, в детсад ты не ходила, но и в подворотне не росла.

— Вот мне никто не верит, но я надеюсь,что ты поверишь. Первое неприличное слово я узнала именно в подворотне, идучи этой самой подворотней с подругой и прочитав там громко вслух надпись из трех букв. Мне было 15 лет. До этого я даже не подозревала, что существуют такие слова. У нас дома чертыхались. И довольно щедро. И я легко могла сказать брату дурак. Но это все ругательства, которые я знала до того, как попасть в эту подворотню.

Несчастный ребенок.

— У меня было тяжелое детство. Но потом я пошла...

...под откос?

— Я пошла учиться в университет, а там Агранович (С. З. Агранович, филолог, литературовед, фольклорист, профессор кафедры русской и зарубежной литературы СамГУ, — Авт.) и она научила нас плохому.

А что ты хочешь? Фольклор — ее специальность.

— Ну и очень обогатила мой обсценный лексикон самарская газета «Культура», где я работала, по окончании университета. В «Культуре» матерились все.

А я, несмотря на то, что не была уличной девкой, уже годам к пяти все главные слова знала. Произнести не могла. А уличные очень даже легко это делали. И по части романов здорово меня опережали. Стыдно сказать, но первый раз я влюбилась только в 3-м классе. А сколько, интересно, тебе было, когда ты впервые втюрилась ? И кто был первой твоей любовью?

— Мне было шесть. И моей первой любовью был человек из шоу-бизнеса. Эдуард Хиль. А потом я увидела Юрия Николаева, ведущего «Утренней почты», и полюбила его.

Ну и вкусы у тебя, Катя!

— Что делать? Так было.

Продолжая тему любви. Вот эта вот Роза, которая проститутка...

— Нет, Света. К Розе даже и не подступай.

Что ж нам теперь — про твои школьные годы, что ль, говорить?

— Не обязательно. Но можно и про школьные.

Заметьте, не я вам предложила. А теперь вопрос. И раз уж у нас интервью в общем и целом про любовь, то скажи мне: почему ты свою школу не любишь? У Волкова днями брала интервью. Он с такой нежностью о свой школе отзывался. И все удивлялся: почему Катя не любит свою?

— Ты еще и у Иры Лукьяновой недавно брала интервью. И она тоже с нежностью отзывалась о своей школе. Меж тем, учились мы с ней в одной и той же. В 16-й. Правда, в разное время. В мое это была казарма полная. Ну, во-первых, здание. До третьего класса я училась в 3-й школе. Это Кировский район, а школа была совсем новая. А 16-я школа старая. До войны построена. И, когда я туда вошла, сразу вспомнила фильмы о революционной разрухе — так там было все убого. Туалет с дыркой вместо унитаза... Ну, а когда начались все эти комсомольские собрания... Я же ни на минуту не общественница! Для меня это мука была, сидеть на этих собраниях. Хотя и в этой школе были светлые пятна. Например, Наталья Борисовна Ципель. Не просто учительница литературы, а супер-учительница! И внешне совсем на учительницу не похожа. Мы ее звали Дом моделей. Худая, высокая, тогда таких было мало. Коротко стриженная. Такие тоже были редкость. Тем более среди учительниц. И она была знаменита еще тем, что.... Она была миссис Робинсон (героиня фильма «Выпускник», — Авт.), потому что вышла замуж за своего ученика. И там был такой эль скандаль... Хотя вышла она за него, когда он школу кончил. И даже какие-то годы прошли. Но у них была очень приличная, лет в десять, разница в возрасте. Что было тоже не принято, как ты понимаешь. Натальи Борисовны нет давно, и у нас она литературу не вела. Но зато она вела литературный кружок, где я занималась около года. И я понимаю, почему Ира Лукьянова о ней с таким восторгом говорит. Нет, там были, были хорошие учителя. Учительница английского была замечательная. Любовью к английскому я обязана ей. Ну, а в 10 классе к нам пришли практиканты из университета. И среди них была одна барышня, которую звали Ирина Владимировна ...

Саморукова?

— Точно! Она тогда была совсем молоденькая и тоже такая же, как Ципель — Дом моделей. Модная-премодная! Ее даже рассматривать было интересно. Но дело не в этом, а в том, что она нам декаданс открыла. Именно от нее я узнала, что он вообще существует, этот Серебряный век.

А у тебя тогда уже были какие-то мысли по поводу своей будущности?

— Я рано поняла про свою будущность. Я уже в 5-м классе делала стенгазету. Меня никто в редколлегию не звал — сама напросилась. И так мне это нравилось! Я вообще была медийным ребенком. В доме было принято смотреть новости. Программа «Время» — вообще святое. Сюита Свиридова, Нона Боброва с ее зычным голосом, и все семейство у телевизора. И, конечно, я помню всех этих политических обозревателей смешных. Зорина с его: «Я стою на пресловутом Бродвее». Зубкова, который стоял в роскошном белом плаще на Монмартре и говорил драматическим голосом: «В Париж пришла весна, но еще никогда жизненный уровень французов не был так низок!» — а за его спиной сновали улыбающиеся благополучные французы с низким уровнем жизни. Ну и, конечно, весь наш дом был в газетах и журналах. Папа выписывал просто кипу всего скучного, поскольку он был парторг. Но ещё была «Литературная газета», а по выходным отец обязательно покупал газету «За рубежом», и это был мой любимый еженедельник. В «Крокодиле» моей любимой рубрикой была рубрика «Улыбки разных широт», а «За рубежом» я вообще читала от корки до корки. Это всё было круче, чем все другие наши журналы и газеты. Всё, о чем там писали, была жизнь. А в остальных наших газетах были только Брежнев и Политбюро ЦК КПСС. И поэтому, зная, что буду журналистом, я тщеславно представляла себя не иначе как журналистом-международником, стоящим с микрофоном «на пресловутом Бродвее». Хотя и не видела ни одной женщины в этой роли.

Да, тетенек у нас, по-моему, среди международников тогда не было.

— А Каверзнева помнишь? Когда Мишка воевал в Афганистане, мы у телевизора, можно сказать, дежурили. Репортажи из Афганистана вел как раз Каверзнев. Потом его в Англию перевели. Очень хороший был журналист.

Вообще в них во всех была порода, что называется. Ну и школа очень сильная.

— Не отнять. Хотя все они и были «подлые прислужники загнивающего режима», но интеллект, речь... Нет, я очень любила наших журналистов-международников. Ну и как всякая приличная дочь парторга слушала, разумеется, «Голос Америки» и «Би-би-си». Особенно летом, в Баку. Дедушка Гурген слушал, и мы с ним.

Разлагались, короче, как могли

— Мой двоюродный брат хорошо по этому поводу сказал. Грустно, но в общем правильно. «Вырастили, — сказал, — из нас с тобой непонятно что. Пока все нормальные дети играли на улице, мы сидели с дедом Гургеном дома и слушали Би-би-си». И вот правда же! Слушали и нам нравилось! Севу Новгородцева я тогда узнала. И опять же, когда Мишка попал в Афганистан, мама каждый вечер включала приемник и ждала новостей. Вот этот вот Panasonic. Видишь, старый какой? Он не работает уже, хрипит и хрюкает только. Но я не могу его выбросить.

А сколько же тебе было, когда ты поняла, что станешь журналистом?

— К 7-му классу я знала это совершенно точно. И через год пошла в филологическую школу при Дворце пионеров. Пришла, а там — Агранович. И рассказывает про курицу Рябу. Про курицу Рябу, про березку, которую некому заломати. И я слушаю все это, разинув рот. Потому что никогда не видела таких людей, никогда не слышала таких речей. Слушаю и понимаю, что учиться хочу только там, где работают такие люди. Прихожу на другой день в школу и говорю Оле Идельсон (внучка литературоведа Л. А. Финка, — Авт.), c которой мы дружили: «Оль, какую я лекцию во Дворце пионеров слушала!» Она: «Ты с ума сошла, во Дворец пионеров ходить? Давай к нам, в универ!» И мы с ней пошли в филшколу университета. А была осень, и в университет мы шли через непролазную грязь. И я прям горючими слезами обливалась, пока шла. Тоже мне, думаю, дорога в храм науки называется. Приходим, а там — Агранович и читает нам лекцию про курицу Рябу! А потом я поступаю в университет. Первая лекция Агранович и читает она нам...

Про курицу Рябу.

— Ну, видимо, это был такой маркетинговый ход.

А то! Ее ж заслушаешься, Софью Залмановну. А Бондаренку ты первокурсницей узнала?

— Валеру Бондаренко я узнала еще в филшколе. Он на 4-м курсе учился. А у нас — практическое занятие. Ну и приходит вести его такой...

Тощенький...

— Тощенький, с вострым носом. Похож на молодого Олега Даля или на молодого Булгакова. Занятие по «Невскому проспекту» Гоголя. На мне белый свитер, мощный такой, со жгутами, толстый и колючий. Мама связала. Сижу я в этом белом свитере за первой партой. Передо мной Наташа Гончарова. Она старый друг Валеры. И друг Иры Шаповаловой, первой Валериной жены. Они все вместе учились. Наташа — красотка, она в заграничной дубленке, а на ногах у нее тяжелые такие военные ботинки. Она положила свои ноги в этих ботинках на стол, и они ведут с Валерой занятие. А я ни слова от волнения вымолвить не могу, потому что Бондаренко же говорит так, что можно разум потерять. Я и потеряла. А он начал вопросы задавать. Бродит по аудитории взглядом и вдруг — мне : «Ну вы, девушка в белой кофте! Скажите нам что-нибудь!»

Тут то ты в него и влюбилась!

— Тогда еще нет. Потом уже, спустя несколько лет я познакомилась с ребятами из «Ракурса», и они меня привели в «Дом актера». Шел фильм «Крамер против Крамера». Или «Женщина французского лейтенанта»... Да неважно... Не помню уже...

Конечно, неважно. Потому что же перед фильмом Бондаренко выходит. Выходит, начинает про кино говорить...

— И тут уже я влюбилась в него окончательно.

Ну и признайся, признайся уже, наконец, вы морочили голову людям, когда говорили, что книжку «48 часов Ностальжи» писали на диктофон, именно что 48 часов, питаясь одними только пельменями и сидя в гостинице, запертые Леной Хегай, с которой Бондаренко поспорил на то, что Лена книжку издаст на свои, если он, Бондареко, наговорит ее на твой диктофон без остановки за 48 часов»? Признайся, вранье?

— Правда все, кроме гостиницы. Все это было у меня дома. Вот здесь, на Карла Маркса. Двое суток Валерка говорил неутомимо – спали мы совсем немножко. Я даже вопросов не задавала, хотя в этом заключалась моя роль. И когда мы по прошествии двух суток шли потом к остановке, и довольно долго шли, Бондаренко молчал. Молчал и молчал.

Кать, а ведь всех этих прекрасных событий могло и не быть. Вот у меня же их не было. Потому что меня отстрелили еще на подступах к универу. Поставили пару за сочинение и привет. Но ты же тоже могла студенткой, насколько я знаю, не стать. Тебя же Рязанов, как мне говорили, заваливал на экзамене по истории.

— Нет, ну меня заваливали многие. И хорошо, что ты эту тему подняла, потому что я обожаю поговорить про свои обиды. Меня за это даже исключили из фейсбучной группы любви к филфаку.

Значит, это правда, что Рязанов не хотел пускать тебя в профессию?

— До него был еще один человек.

Всех нафиг сдавай!

— Я пришла на собеседование, сидит дядечка в очках, Перхин Владимир Васильевич такой, как позже выяснилось. Позадавал какие-то вопросы, начинает показывать работы разных художников и требовать имени автора.

«Мне кажется, Репин», — говорю про одну. «С чего это вы взяли?» — «Манера, — говорю, — похожа». А он торжествующе так: «Это не Репин, а Головин! Великий русский художник! Как вы можете этого не знать!» А я не знала художника Головина вовсе, даже не слышала о нём раньше. Но когда впоследствии у меня случилась большая любовь, человек, которого я полюбила, мне преподнес открытку с репродукцией этого самого Головина и говорит «Смотри, как на тебя похожа». Картина называлась «Испанка в черной шали».

Ну а что же человек по фамилии Перхин?

— А этому человеку я так не понравилась, что когда он потом читал у нас лекции, то и дело говорил мне скрипучим голосом: «Голубушка!» Но это еще не все. Когда я писала диплом у Ларисы Александровны Соловьевой, то моим рецензентом, как на грех, оказался...

Неужели Перхин?

— Ну. У меня была хорошая тема, Свет. Я сравнивала три произведения. «Рукопись, найденная под кроватью» Алексея Толстого (Лариса Александровна же – специалист по Толстому), «Господин из Сан-Франциско» Бунина и «Гусев» Чехова. Писала сама, никаких интернетов тогда не было, чувствовала себя в хорошем смысле научной крысой и ужасно гордилась. Ну и Соловьева сказала, что работа хорошая. И вот я несу ее рецензенту. Несу домой – времени до защиты мало. Он меня встречает в фартуке, стряпает что-то там на кухне. Дома у него аккуратно — аккуратно. Так, как бывает только у закоренелых холостяков. Он берет мой диплом двумя пальчиками: «Приходите завтра». Я прихожу завтра, разворачиваю рецензию и падаю в обморок: Перхин разнес диплом в пух и прах. И главным образом потому, что заметил там ужасную с его точки зрения вещь. Свет, я считала, что есть такое слово – «передрязги». И совершенно спокойно употребила его в этом своем дипломе, причём не раз и даже не два. А Соловьева не заметила. А Перхин заметил! Заметил и пишет: «Есть слово «передряги». И есть слово «дрязги». Что за «передрязги»? На мой взгляд, диплом заслуживает оценки «удовлетворительно». Я побежала плакаться Соловьевой. «Ну ведь бывают окказионализмы, неологизмы... Я просто творчески подошла к словообразованию», — думала я в свое оправдание по дороге. «Не обращайте на него внимания, — сказала мне Соловьева. — Он злодей, злодей!» А потом была защита и тоже весьма драматичная. Лев Адольфович Финк, как и Перхин, возмутился моим непочтительным отношением к слову. «Как же вы, — говорил он, — будете работать в школе? Чему вы будете учить детей?!» Но тут встал Владислав Петрович Скобелев и говорит: «Да не будет она в школе работать! Она журналистом будет! Неужели вам непонятно?!»

Скобелев — моя печаль. Все откладывала и откладывала интервью с ним. Из каких-то ничтожных дел своих. Думала, времени у нас с ним... Вечность. А он взял и умер.

— Человек-оркестр! При всем при том у него жутко занудные научные работы. Лектор был блестящий! Та же самая тема в монографии — читать невозможно. А Петрушкина ты читала когда-нибудь? Хемингуэя он анализирует сквозь свою рыбачью призму — Анатолий Иванович! Петрушкин был известный рыболов, и в этой своей работе подсчитывал, сколько раз на страницах у Хемингуэя появляется слово форель. А вот у Агранович и книжки интересные! Читаешь просто как беллетристику. Ну, а что касается Рязанова, то историю на вступительном экзамене я ему не одному сдавала. С ним был еще такой Игорь Гурин, с которым мы потом уже, после университета, даже подружились, он был мужем моей хорошей подружки. На первый вопрос я, кстати, ответила. Но второй был про Пугачевский бунт, который я назвала восстанием. Много у них претензий было, у Гурина с Рязановым. Но главное — они ужасно ржали надо мной. Сидели и нахально ржали. Говорили, что никогда не видели такой невежественной абитуриентки. Поставили трояк. В результате мне не хватило балла, чтобы стать очницей. И я стала вечерницей. И мне надо было работать. Я работала в разных местах. В газете «Университетская жизнь» у Нины Михайловны Окороковой, которая выпестовала и Иру Лукьянову, и Оксанку Тихомирову. Работала у папы во ВНИИТнефти, в архиве. Каждый вечер в половине пятого обзванивала всяких больших начальников, робко требуя вернуть до пяти все документы с грифом «совершенно секретно». Всякие схемы труболовок, завладев которыми, нехороший человек мог бы запросто тащить из трубопроводов нефть. А потом у меня случилось несчастье всей моей жизни. Я бы даже сказала, катастрофа

Это как это?

— Рассказываю. Работаю я у папы в архиве. И вдруг соседка по дому, она в политехе работала, мне говорит: «В библиотеке нашего института есть место. Ты такая книжная девочка, пошли к нам работать?» Я обрадовалась, говорю: «В библиотеку? Как здорово!» И пошла. И попала в такой гадюшник, какогo я потом не видела нигде и никогда! Один единственный парень на весь коллектив. Тихий, застенчивый. Один — единственный! Остальные все — женщины. А директриса такая вредная! Она там завела порядки, как на режимном предприятии. На телефоне, например, там был один телефон, на нем было написано: личные разговоры не больше 5-ти минут. В туалет нельзя было вдвоем выходить. И в буфет тоже вдвоем выходить было нельзя. Я работала в отделе комплектования. У меня была начальница, девочка, старше меня лет на 5. Мы с ней дружили естественно и естественно было куда-то пойти вместе. В тот же буфет. Нас ловили и подвергали остракизму. Это, конечно, бесценный опыт, я потом нигде такого не встречала, и такого количества сплетен никогда не слышала. Но больше нескольких месяцев я выдержать не смогла. И оказалась на работе у мамы. Моя мама работала в организации, которая называлась НИЭЛ Планового института. Возглавлял эту организацию кто?

Габибулла Хасаев?

— Он там работал, да. Но кто был главным? В белых штанах? А звали... Константин Алексеевич...

Титов!

— Наконец-то. На Молодогвардейской, против Белого дома было кафе «Сказка», помнишь? Вот на задах этой «Сказки» в здании барачного типа и была эта НИЭЛ. И, кстати, я очень благодарна Константину Алексеевичу. Он меня послал за счет фирмы на курсы, где я научилась печатать на машинке. Он, конечно, несусветный был красавец тогда, в этих своих белых штанах. Мама называла его Котькой за глаза, она вообще была не очень подобострастная женщина. И вот под ее крылом я чудесно существовала в НИЭЛ. Но тут подвернулась работа по специальности. Причем ни где-нибудь! А в газете мединститута. Газета называлась «Медик».

А ты как раз была в медика влюблена. Где ты его нашла?

— Это произошло еще даже до того, как я стала студенткой. В возрасте 16 лет. Мне — 16, и я решила влюбиться. Я почувствовала себя готовой к этому. А поскольку у меня был старший брат, было естественно влюбиться в его приятеля. И я нашла такого приятеля. Его звали Володя Иванов. И я говорю моему брату Мишке, который все время надо мной на тему любви подшучивал. «Я влюблюсь, — сказала я Мишке, — в твоего Иванова!» Так оно и случилось. Иванов пришел, я открыла дверь и поняла, что влюбляюсь в него вот прям сейчас. Он бы медик, и он был намного старше меня. Лет на 9. Солидный: мне — 16, а ему целых 25, прикинь. Влюбилась я в него трагически, потому что, конечно, на меня никакого внимания он не обращал.

Зато Роза, наверное, пользовалась у мужской части самарского населения бешеной популярностью...

Кать, ну скажи все-таки, эта Роза, она большой популярностью пользовалась?

— Внукова, если ты еще раз произнесешь это имя...

Хорошо-хорошо. Продолжим про газету мединститута. Как она назвалась? «Медик»?

— Она называлась «Медик». Но развитию наших с медиком Ивановым отношений никоим образом не поспособствовала. Я была корреспондентом медицинской газеты, но медик Иванов по-прежнему не обращал на меня никакого внимания.

А кто был в этом «Медике» редактором?

— Руководила изданием Любовь Семеновна Любимова, которая попутно писала статьи для всех газет нашего города, а также материалы для радио и телевидения. Выпускающим редактором там работала Лена Куликова. И там стала работать я, корреспондентом, но в трудовой мне написали — препаратор кафедры фармхимии. Я была так называемым «подснежником». А сидели мы в казематах.

Ты про общагу на Арцыбушевской?

— Ну да, до советской власти это ж была тюрьма. И в мое время там были самые настоящие тюремные двери, очень тяжелые. И за этими дверьми мне мне давали всякие смешные задания.

— Например, я должна была написать про студентов, которые опаздывают на лекции. И даже помню, как текст назывался — «Трамваи, утюги, чайники». Мне дали задание, я прихожу к старосте одной из групп. А они же все красавцы невозможные, медики. Здоровые красивые парни. Ну и этот такой же. Звали его Коля Калганов. Как впоследствии выяснилось, он стал большим зубным врачом и сейчас работает в какой-то крутой клинике. И вот сидит этот Коля Калганов, такой раскрасавец, я говорю: «Здрасьте, меня зовут Спиваковская, я должна про недисциплинированных студентов вашей группы написать». Он: «А пойдемте на лекции посидим?» Я говорю: «А пойдемте!» И вот сижу я с ним рядом на лекции, а он шёпотом: «Что вы сегодня вечером делаете ?» — «Да ничего», — говорю и тут же вспоминаю, что одному студенту я этот вечер уже обещала. Там же много студентов, в мединституте. И время от времени кто-нибудь куда-нибудь меня приглашал. Был даже один студент, который стихи мне писал. Звали его Саня Волков. Он был из деревни и клялся, что когда вернется в деревню врачом, сваляет мне валенки на досуге и пришлет. Вместе с томиком своих стихов. «К тому времени, — говорил мне Саня Волков, — я уже буду издаваться, а пока вот тебе стих на бумаге». Стишок был такой: «Катюшка, добрый мой приятель! А ты, ей-богу, хороша! И недурна весьма собою, у вас прекрасная душа».

И в это же самое время тобой начинает интересоваться ректор?

— Ты имеешь в виду...

Стоп! Вот тут никаких имен — пусть все ректоры разом вздрогнут.

— Ну давай хотя бы скажем, что к мединституту этот ректор отношения не имел. Да и вообще попал под горячую руку. Я ж тогда была по-прежнему влюблена в Володю Иванова. И, как наступало лето, начинала таскаться на пляж Первомайского спуска, где Иванов играл в волейбол. У меня был красный купальник. И я там загорала, пытаясь, как всегда тщетно, обратить на себя внимание предмета моей страсти. С предметом дальше «здрасьте» дело по-прежнему не шло, зато в какой-то из дней я обнаружила, что на меня бросает жаркие взоры молодой папа с двумя малышами. Малыши были мальчиками, и совершенно чудесными. И всякий раз, приходя вслед за Ивановым на пляж, я эту троицу там обнаруживала. Ну и как-то после очередного волейбольного матча собираюсь быстренько, что поспеть за Ивановым по пятам подняться по Первомайской, гляжу: этот папа тоже начинает быстро-быстро собираться, догоняет меня и говорит: «А что, девушка, любите ли вы в баню ходить?» — «Нет, — говорю, — не люблю». — «Ну, как же! Это же так хорошо! Так полезно. Для здоровья». — «Не люблю!» — говорю и — со всех ног за Ивановым. А какое-то время спустя разворачиваю газету... Одну из самарских газет и вижу большое, на полосу интервью, которое берут у этого самого любителя бань. И обнаруживается, что он никто иной, как ректор одного из самарских вузов.

Слушай, ну у нас с тобой не интервью получается, а какой-то «приют стареющих жеманниц»...

А мы ведь еще даже и не приступали к Розе.

— Розы не будет.

Ну хорошо, хорошо, не сердись. Скажи, чем у тебя с медработником Ивановым кончилось.

— А Иванова я в конце концов и сама разлюбила. И виновата тут филология. Я его как-то в кино пригласила. В «Ракурс». Шел «Амаркорд». Или «Восемь с половиной»? Феллини, одним словом. И я набралась храбрости, позвонила ему и говорю решительно: «Володя, вы идете со мною в кино». И он пошел. Думаю, с его стороны это был акт великодушия – все-таки сестра приятеля.

— Сидим, идет Феллини, и я просто вижу, как любимый мается. Но наконец фильм кончается, мы выходим из Дома актера, а сеанс поздний, и кто-то спрашивает у Иванова: «Молодой человек, скажите, пожалуйста, который час?» Иванов смотрит на часы и говорит: «Без двадцать двенадцать».

Без двадцать?! Это посильней передрязгов будет.

— Ну вот вся моя любовь к нему как-то сразу и прошла. Но я тебе хочу сказать, что некий маленький реванш я потом взяла. Он же не обращал на меня никакого внимания. Как на девушку. Никакого. Я была для него не более чем сестра приятеля, нисколько ему не интересная. И вот спустя много-много лет я покупаю фрукты в киоске. Рядом во фруктах копается какой-то дяденька. Обращается к торговцу, и я понимаю, что знаю этот голос. Но не узнаю человека, который этим голосом говорит. Догадываюсь, судя по дислокации, что это один из приятелей брата — все происходит на Ново-Cадовой, где мы в пору моей юности жили. Но кто? Тут и он меня замечает. И видно, что он-то меня узнает. И даже что-то хочет сказать, но не решается. И скорей всего потому, что не помнит имени. А я только по дороге домой начинаю осознавать, с кем на самом деле судьба свела меня возле лотка с фруктами. Я понимаю, что это Иванов! Понимаю также я и то, что испытываю, как в этом ни стыдно признаваться, чувство глубокого и даже какого-то мстительного удовлетворения. Потому что он-то изменился так, что его невозможно узнать. И изменился, чего скрывать, не в лучшую сторону. А меня-то он узнал!

Ну хватит уже торжествовать. В том, что ты законсервирована, заслуги твоей нет. Это у вас семейное. Папа твой, сколько знала его, не менялся. И Мишка. Но далеко не всем людям везет с генами. Так что, замнем. Давай лучше про газету «Культура» повспоминаем. Прекрасный же тоже был эпизод.

— У меня было несколько прекрасных эпизодов. Было радио «Ностальжи», была газета «Репортер» первых лет жизни. Ну и «Культура» тоже вполне себе замечательный эпизод. Когда я туда пришла, там редактором был Виктор Васильевич Пименов. Несколько лет назад я его видела. На такси работал. Прекрасно выглядел! В тыщу раз лучше, чем в годы руководства «Культурой». Тогда он был такой типичный партработник, серый такой. А таксистом стал, в нем... Больше жизни, что ль, появилось? Ко мне он, впрочем, и в «Культуре» хорошо относился. Ответсеком у нас там был Слава Матянин. Умер, к сожалению, совсем молодым. Редакция была в Белом доме. На 5 этаже. Окна — на Волгу. Саша Боголюбов, Юрий Александрович Хмельницкий, Марина Павлова, Лена Куликова, Люся Курган, Алла Пашина... Все в одной комнате сидели.

Мишка Перегудов фотки делал. Хорошая была газета. Но у тебя, Кать, ведь и телевизионный опыт был.

— Так получилось, что я участвовала в одном проекте «Элиты» (телевизионный киноклуб, — Авт.). Валера Бондаренко, Тоня Введенская, Света Васильева, Андрюшка Волков, Куперберг, ну и я сбоку-припёку. Это был какой-то фестивальный проект, мне там дали буквально пару минут, но говорить я могла, что хочу. Ну как обычно. Было несколько выпусков. Я запомнила один. Тот, где по замыслу сценариста и режиссера, я должна была говорить этот свой текст, сидя в Доме актера возле телефона. И я сидела и, процитировав своего любимого Сэлинджера, который сказал, что если писатель хороший, то ему непременно захочется позвонить, брала трубку и делала вид, что собираюсь звонить. А уже собирался народ, чтобы фильм посмотреть. Но как-то все доброжелательно реагировали на эту нашу съемку. И вот тогда впервые среди толпившихся в фойе Дома актера людей я увидела Бориса Мазура. Тогда он был уже Мистер-Твистер, владелец пароходов и всего остального, и занимал высокую должность в Альфа-банке. Мы познакомились. И вскоре мне пришлось брать у него интервью. И даже это было не интервью, а скорей, впечатление об этом человеке. И почему-то очень всем нашим самарским банкирам текст этот понравился так, что все они стали говорить: «А про нас напишите!». Но я осталась верна Мазуру. Вот так началась моя карьера на телевидении, которая немедленно там же и закончилась....

...на котором ты, собственно, и совершила свое главное преступление против человечности.

— Ты про гороскопы, что ли? Так это не я. Это Виктор Викторович наш Долонько. Он же мне позвонил. Позвонил и говорит: «Надо встретиться, есть работа». Прихожу в телецентр, сидит Долонько и начинает передо мной какие-то сложные схемы вычерчивать. «Вот тут, — говорит, — будет интервал кадровый гасящий, а вот тут — трансформатор». Я ничего не поняла из того, что он говорил, но выражение «интервал кадровый гасящий» запомнила и много раз потом употребляла в умных компаниях, чем сильно повышала свой рейтинг.

А это он про что тебе такими страшными словами рассказывал?

— А речь на самом деле шла о том, что он, Виктор Викторович Долонько, открывает на самарском ГТРК «Телетекст». Это была новинка. И туда пошли работать моя подруга Лена Фролова, ее муж Валера Петров и я. Вот мы втроем у Долоньки и работали. Телетекст — это отдельная кнопочка на пульте. Нажимаешь, телевизионная картинка c экрана исчезает — появляется текст. Как на компьютере. Вот этот текст мы и писали. Долонько дал нам абсолютную в этом смысле свободу. И я подумала: раз уж свобода, то можно и кинорецензии писать. И стала писать кинорецензии. Курс доллара мы туда всовывали. Много там у нас всякой всячины было. Ну как в интернете сейчас, только намного скромнее, конечно, был масштаб. Ну и да, каюсь, сочиняла гороскопы. И, когда у меня возникало желание нарушить покой какого-то недоброжелателя или соперницы в любви, я писала, что людям того знака, к которому относились соперница и недоброжелатель, ни в коем случае нельзя, например, есть огурцы. Или писала что-то еще более ужасное. Это был замечательный способ свести счеты. Вообще, я мало знаю журналистов, которые бы не занимались сочинением гороскопов. Пожалуй, только тебя одну.

Да, я не писала гороскопы! Я, к несчастью своему, следовала их рекомендациям.

— Ну не дуйся. Козерогам я всегда сочиняла только хорошее. А вообще веселое было время. Кроме нас троих у Долоньки был еще рекламный агент Миша Ватрушкин, который занимался продажей тех самых декодеров телетекста. «Как?! — говорил Миша Ватрушки потенциальному клиенту.

— У вас до сих пор нет декодора телетекста?! Стыд-то какой!» Клиент краснел из-за своей дремучей отсталости и немедленно приобретал декодер. И между прочим, именно в редакции я познакомилась с товарищем Старателевым. Я не помню, откуда он к нам пришел, но пришел, сел и начал нас тестировать на предмет нашего психологического здоровья. И психического, что самое главное. Потому что в те доисторические времена он был психоаналитиком.

И что показали ему твои тесты?

— Ну как обычно: ужасные комплексы. Как будто я без психоанализа не знаю про свои комплексы.

— А вызнав все про наши комплексы, он начал звонить любимой девушке и, как-то так заискивая, говорить с ней по телефону. У нас телефон стоял, он попросил разрешения позвонить, я великодушно разрешила. Я тогда ещё не знала, что из него вырастет... эээ... как бы это сказать...

Талантливый политтехнолог.

— Пусть будет политтехнолог...

— А потом появилось «Nostalgie». И это было такое хорошее, такое интересное радио! Там были такие голоса! Я тогда снимала квартиру на Мориса Тореза (между прочим, в доме, где жил Борисов, который «Энон») и все время слушала это радио. Тащу, помню, чайник из комнаты в кухню, слышу «Let my people go» Армстронга и думаю: если это радио появится в нашем городе, пойду туда работать! И оно у нас появляется! Там Лена Хегай, там Леша Шевцов, и я иду к ним. Меня никто не звал. Сама приплелась, хотя до этого никогда ни на каком на радио не работала. Пришла, и мы как-то сразу стали делать вот эту нашу с Валерой Бондаренко передачу.

«Займемся любовью».

— «Займемся любовью или Пока спит Зигмунд Фрейд». Завставку сделали из Эннио Морриконе, Валера называл ее плач малютки привиденья. Ну и начали приглашать всяких интересных людей. В 11 вечера начинался эфир и шел... Сколько мы захотим! Часа полтора обычно. Прямой эфир, со звонками. И это драйв, конечно, был страшный, эта наша передача. Сидишь в наушниках, ночью, в студии...

...рядом — Бонд.

— ...рядом Бонд, а музыку можно было подбирать по своему вкусу. А музыкальных пауз шесть, и вторую песню я всегда мысленно посвящала любимому человеку... Ужасно смешно... А среди гостей, между прочим, у нас там были даже какие-то знаменитости типа Веры Алентовой и Владимира Меньшова. Меньшов, помню, показался нам таким милым парнем, а Алентова... Не показалась милой. Хотя сделала мне комплимент. Я ей конфеты предложила, она так нежно приобняла меня за талию и говорит: «Это при вашей комплекции можно есть конфеты, а при моей уже нельзя». А сама худенькая-худенькая...

А помнишь, какой фурор произвел Куперберг, когда рассказывал там у вас не про кино, что было бы логично, а про футбол?

— Да о футболе вообще, по-моему, самые лучшие были передачи. И, правда, хорошее время было, романтическое. Голая прям романтика. «Ночь, улица, фонарь, аптека...» Ну и вот эта история с Сашей Князевым...

А что за история? Почему не знаю?

— А история такая, что в один прекрасный день Лена Хегай нам сказала: «Ну что вы все приглашаете безденежных людей? Пригласите уже денежных. Пускай платят за передачи».

Нет, ну радио же должно на что-то должно жить.

— Князев и появился на радио. Саша тогда был начальником телевидения, и Лена Хегай говорит: «Вот Князева надо позвать. Он заплатит». И мы позвали Князева. И он приезжает, об этом, думаю, уже можно говорить, с блондинкой, которую зовут Валерия и которая как две капли воды похожа на певицу Валерию. С голубыми глазами и все время молчала загадочно. У нас сколько-то времени было до начала передачи, и мы все собрались во дворике (студия была возле бывшей глушилки, на Гагарина), а около машины Саши снуют вот эти его...

Секьюрити.

— Ага. И выгружают из машины ящики. А в ящиках шампанское. А Саша достает из машины букетик, говорит мне: «Катя, это вам» и — одному их этих своих секьюрити: «А где конфеты?» Тот: «Ой, я забыл! Конфеты». И Князев ему сурово так: «Будешь наказан». А мне говорили, что на телевидении Князев пугает народ тем, что обещает провинившемуся: «Завтра твой труп привезут в багажнике». Говорили, что это любимая хохмочка Саши. И я подумала: «Ну, вот, завтра из-за моих конфет труп этого бодибанга привезут в багажнике». Ну а потом началась передача, в которой Саша все время говорил о своих женщинах и своих деньгах, которые он дает этим женщинам.

Я Сашу могла бесконечно слушать. О чем бы он ни говорил.

— Ну вот все, Светка, твои любимчики такие... А началось все с тебя, как ты помнишь.

Привет Альцгеймеру.

— Не помнишь?! Ну как же это можно забыть! Сашке моей год, звонит некто и говорит: «Здрасьте, я Внукова, работаю в «Волжской коммуне» и хочу чтоб вы со мной сотрудничали». «Хорошо, — говорю, — Внукова, я буду с вами сотрудничать». А ты: «Ой, а позвоните тогда Тане Лукьяновой, она вам все лучше объяснит». Звоню Лукьяновой. «Скажите, — говорю, — а как хоть вашу Внукову зовут? Сама то она имени своего не назвала». Так мы начали с тобой сотрудничать, Внукова. Сотрудничаем, сотрудничаем, и вдруг ты говоришь: «Федоров звонил, газету собирается делать. Называется «Репортер». Я тебя, Катя, ему сдала. «Коммуна» меня не простит, это ясно. Но хоть ты прости. Он ведь такой, этот Федоров... Никакая девушка ему не откажет».

Вообще ничего не помню!

— Ты мне еще сказала, что Федоров тебе за меня теперь шампанское должен.

И шампанского не помню. Замылил?

— Вот этого, Света, я сказать не могу. Не знаю. Скажу только, что он мне действительно позвонил: так, мол, и так – будет газета. Я говорю: «У меня ребенок, помногу работать не смогу, а понемногу смогу». И я начала там работать. Хорошее было время. И люди такие... Там, например, Илюшка Чернышов работал, с которым мы до сих пор как бы приятели, несмотря на то, что он важный тип. И другие многие. И там у меня была рубрика «Без повода», с которой, собственно, и началась серьезная колумнистическая жизнь. Я писала все, что хотела. Абсолютно все! Времена же совсем другие были. Ну и Федоров, конечно, великодушный парень. Помню, раз написала критический текст про Наганова. Передачу его посмотрела и написала все, что о ней думаю. Федоров говорит: «Блестящий текст! Просто роскошный! Но я не могу его опубликовать, потому что Наганов – мой друг. Но гонорар мы тебе заплатим». Но дело, как ты понимаешь, даже не в гонораре. Просто я считаю, что вот эти годы были золотыми для «Репортера» потому, что там был вот такой Федоров. И когда произошла вот эта история... Когда Витя Петров, журналист известный, попал в плен со Светланой Кузьминой, депутатом... Ну помнишь, поехали наших солдат из плена вызволять и сами попали в плен? Так вот, Витя в плену, а у него здесь семья. А жена Вити Зоя, она даже и без работы, если не ошибаюсь. Но в любом случае, ситуация аховая. И первым, кто пришел Зое на помощь, был как раз Андрей.

— Ну что — закругляемся?

Да вроде ты уже всех сдала. Даже и ректора. Хотя нет. Про проститутку Розу так и не рассказала. Ну, Катя! Ну, прогрессивная общественность нам же не простит. Ну если мы ни словечка не скажем о Розе. Я же не требуя от тебя клиентов «ейных» называть. О самой девушке расскажи.

— Свет... А не пошла бы ты?

Как же я пойду? Третий час ночи. Такси вызывай.