Самара Аллы Волынкиной

Волынкина Алла Аркадьевна

Если вы все еще думаете, что Самара — это один большой город, то бросьте уже так думать. Самара — это несколько городов. Скажем, Безымянка. Совершенно отдельный, особенный город. И именно в этом городе родилась и до середины нулевых жила музыковед, сценарист, режиссер, «Золотое перо губернии» и лауреат всероссийских телевизионных конкурсов Алла Волынкина.

«Угол Победы и Воронежской. За «Домом дружбы народов» две двухэтажки с деревянными подъездами. Самый облупленный из домов — мой. А облупленный он потому, что в 90-е с нас собрали деньги на ремонт, и какая-то жульническая бригада, делая этот ремонт, покрасила дом краской для внутренних работ, и облупился он сразу. Соседям повезло: они на ремонт не согласились, и дома их в более-менее сносном виде.

Во дворе того самого дома
Две-три коммуналки, все остальное — отдельные квартиры. Таким был наш дом. Мы жили в трешке. Три больших комнаты. Коридор, правда, узенький. А получил эту трешку дед. Григорий Лазаревич Глускин. Он был первым главным врачом больницы имени Семашко. Центральной больницы Кировского района. Открыли ее 12 сентября 1942 года. Дед открывал, и он ее по сути и создал. Тогда это была больница на 100 коек и предназначалась для оказания амбулаторной и специализированной стационарной медицинской помощи заводчанам, эвакуированным из западных и центральных областей России, Москвы и Ленинграда. Дед и сам был из эвакуированных. Он приехал сюда c женой, с ребенком, c сестрами, братьями, приехал из Крыма, и ему дали квартиру вот в этом доме. Там тогда жили одни врачи. Его так и называли — дом врачей. А строили этот дом пленные немцы. Дом получился кривоватым — стены не очень ровные, но крепким, и это был такой особый мирок, где война собрала медиков.

Григорий Лазаревич Глускин

С дедушкой
А вообще Безымянка — это техническая интеллигенция. Рабочие, техническая интеллигенция. Мои родители всю жизнь на заводе Фрунзе, они инженеры. И все их друзья — это завод Фрунзе или авиационный завод. Сейчас у Безымянки, конечно, совсем другое лицо. Я уже лет семь как там не живу, но часто бываю — у меня там мама, и такое ощущение, что Безымянкой никто не занимается. Я живу сейчас на 6-й просеке в четырнадцатиэтажке. По вечерам там воздух совсем как на даче, в подъезде чистота, а двор просто вылизан. Всюду кусты и цветы, с любовью посаженные. У нас ТСЖ. Председатель живет в нашем доме, и нам известно, куда уходит каждый рубль из тех, что мы платим за коммуналку. А домом, в котором живет мама, занимается управляющая компания, и кажется, что дворников там нет вовсе.

В какой школе я училась? Начинала в 83-й. Там и моя мама училась, она приехала в Куйбышев десятилетней, и мой старший, покойный ныне, брат. И меня семи лет повели в эту школу. Это Театральный проезд. Соединяет Краснодонскую и Воронежскую. Почему Театральный? Может, из-за ДК «Родина»? Абсолютно заштатный проулок. И там всегда была и есть большая помойка. И при этом — Театральный проезд.

В 83-й я училась до 8 класса. А потом ушла. А ушла потому, что в этой школе мне не повезло с учителем русского и литературы. А я собиралась в музучилище и на вступительных должна была в числе прочего и эти предметы сдавать. Ушла я в 141-ю (она за Дворцом Кирова) и попала просто к гениальному педагогу по русскому и литературе. Человек не только прекрасно преподавал, а еще и театром с нами занимался. И каким театром! Мы ставили сцены из «Бориса Годунова», на минуточку! И я играла Марину Мнишек.

Вообще мне кажется, тогда не было большой разницы между школами Безымянки и центральной части города. И на Безымянке были очень хорошие школы. Например, школа, где учился мой муж (А.В. Волынкин, — С.В.). Он в одном из соседних домов жил. А учился на Металлурге, в знаменитой 135-й математической школе, и среди его одноклассников были настоящие математические гении. Муж после школы поступил в медицинский. Учился, между прочим, у легендарного Вулиса, а в интернатуре работал в одном отделении с Мишей Шейфером. Сейчас он (А. В. Волынкин, — ред.) замглаврача по экспертной работе областного наркодиспансера. А после вуза работал психиатром в самарских колониях, областной тюремной больнице и, ухаживая за мной, развлекал рассказами о зэках, глотающих бритвенные лезвия в надежде попасть в «больничку» с менее строгим режимом. Так вот, он — медик, а многие его одноклассники, вот эти математические гении, сделали блестящие научные карьеры. И у нас, и в Америке, и в Израиле. 135-ая — одна из сильнейших школ города.

Или 88-я. Гимназией, где помимо общего образования дают музыкальное, она стала в начале 90-х. Но и в моем детстве там уже работали и Кнохинов, и Фишгойт, и буквально все дети занимались музыкой. Это была школа с музыкальнo-хоровым уклоном, как тогда говорили. Ну а я училась музыке в классической музыкальной школе.

В школе №4, она стоит на Краснодонской. Не знаю, как сейчас, но в мое время это была отличная школа. А что касается развлечений... Поскольку я училась в двух школах, то в течение учебного года у меня было мало свободного времени. Так что развлекалась я главным образом летом. А лето моего детства — это совсем не Безымянка.

У моих родителей дачи не было. А у завода Фрунзе, где они работали, была. В Студеном овраге. Большой деревянный дом на шесть семей. И лет семь мы там в мои летние каникулы жили. И это было дивно совершенно! Рядом лес, полный грибов; ореховая роща, где мы собирали вот эти чудные лесные орехи. Ну и, разумеется, Волга. Волга, пляж, где я все эти годы лет встречала двух толстеньких детей — мальчика и девочку. Они были настоящие волжане, и просто не вылезали из воды. Сидели там и отмокали. Прошло много-много лет, и я узнала в одном из самарских писателей того самого мальчика. Темников. Андрей Темников. Писатель, поэт, переводчик, художник; номинант премий Нацбест и Большая книга. В 2006-м ушел из жизни. 50-ти не было. Похоронен, если не ошибаюсь, на Сорокинском кладбище. А это ведь рядом со Студёным оврагом...

Так что, лето — это Студеный. Ну а в городе — скверик неподалеку от дома. Даже не скверик, а садик. Сейчас он запущенный. Несколько скамеек и все. А в моем детстве там были горки, и вот мы на этих горках с подружками развлекались. Подруг у меня всегда было много, все они были совершенно такие пролетарские; будущность большинства оказалась печальной — одна из них и вовсе в тюрьме умерла.

Алла Волынкина

Безымянское лето

Сквер Калинина? Да, он недалеко от моего безымянского дома привлекал нас главным образом детскими машинками, которые давали напрокат. Я очень любила на них кататься. И там всегда было очень много шахматистов, в этом сквере. А вечерами играл оркестр, и еще моя мама девушкой ходила в сквер Калина на танцы. Я танцам предпочитала концерты. Концерты, спектакли. Конечно же «Ракурс» был в моей юности. Народ тогда в «Ракурс» просто ломился. Ну а это все не Безымянка, как понимаете. Это Старая Самара. «Ракурс» тогда, правда, был не в «Доме актера», а в ДК 4ГПЗ. На Мичурина. Но для меня, безымянской, это все равно был другой совершенно мир.

В детстве в Старом городе я бывала редко. Только когда родители навещали живущих там друзей. Но уже тогда меня не оставляло ощущение оторванности Безымянки, и мне казалось, что молодежь в центре аристократичней. Архитектура Старого города не производила на меня впечатления. Я не понимала тогда ее красоты. Как, впрочем, и красоты безымянской архитектуры. А ведь это тоже нечто особенное.

Вы, кстати, знаете, что на Безымянке есть свой Шанхай? Вот эта огромная сталинка на пересечении проспекта Кирова и Физкультурной. Шанхай, иначе ее в моем детстве не называли. И я знать не знала, что в центре города есть свой Шанхай.

Там, к слову, был страшный случай , в этом безымянском Шанхае. Ужасное, зверское убийство маленькой девочки. Она была примерно моего возраста. А мне было лет двенадцать, и значит это случилось в 74-м или 75-м году. Девочка жила в этом самом Шанхае, шла к дому, ключ от квартиры висел у нее на шее — дома никого не было. Следом за ней в подъезд вошел мужчина. Дождался, когда она отопрет дверь, втолкнул в квартиру и зверски убил. Мама моя, вернувшись с работы, рассказала об этой трагедии. Без подробностей, конечно, но на меня это произвело такое страшное впечатление, что я на улицу боялась выйти. Тем более, что и на улице только об этом маньяке и говорили. Его поймали. Он оказался вожатым убитой девочки. А выдало его то, что он сбрил бороду после убийства. Его видели возле подъезда и именно с бородой. Вся Безымянка гудела. А еще же свежа была в памяти народной вот эта история с Серебряковым, которой орудовал в Зубчаниновке. И мы, дети, были в ужасе просто. А еще и подогревали этот ужас, рассказывали друг другу страшилку о том, как один дяденька пришел во двор, вот прямо в соседний, дал девочке конфетку и отравил ее насмерть.

Вообще в детстве у меня было очень много страхов. И они не были беспочвенны. Идешь по Краснодонской с папочкой в музыкалку — навстречу дядька. Пальто свое распахивает... Вы тоже таких маньяков встречали? Их как-то очень много было в семидесятых. Даже в автобусах. Вообще это ад моей юности, 34-й автобус. Музыкальное училище, и каждый день с Победы до улицы Куйбышева. А это не меньше часа. В центр от нас можно было и 41-ым доехать. Но 41-й шел до переулка Специалистов. Еще ходил в этом направлении 40-й, который мы звали ЧO. Но как-то редко. Поэтому — 34-й, а там меня все время задирали фураги, и обязательно терся где-нибудь поблизости озабоченный дяденька. Битком же автобус. Через весь город битком. На остановках люди его штурмом брали. К счастью, в консерваторию, куда я поступила после училища, а поступила я в Горьковскую, мне не нужно было ездить. Общежитие и учебный корпус — одно здание. И мы и вечерами занимались там в пустой абсолютно консерватории.

В музыкальной школе на концерте

Мой брат учился там на вокальном, я поступила на музыковедческий, но и у нас был курс фортепьяно с очень сложной программой. И вечерами, часов в 10, прямо в халате и тапочках шла по переходу из общежития в учебный корпус, брала ключ и до полуночи разучивала какой-нибудь клавир.

А консерватория тогда была очень сильная. Половина преподавательского состава — нижегородцы, половина — москвичи. Там же очень быстрое сообщение: шесть часов, и ты — в Москве. А какие консерватория давали концерты! И филармония в Нижнем была прекрасная. Ну и сам город очаровал. И, кстати, именно в Нижнем я начала понимать красоту архитектуры. Там же очень приятные улицы с откоса на стрелку Волги и Оки. И свой Кремль. И он был открыт. В Кремле заседал обком партии, но там можно было свободно совершенно гулять. Мы туда обедать ходили. Там были кафе. Прямо в толстой кремлевской стене. Одно очень модное. В подвальчике. Вместо столов бочки со светящимся верхом. И подавали в этом кафе дивный совершенно напиток — горячий шоколад с коньяком. Такого шоколада я потом не пила нигде и никогда. Горьковатый и такой, знаете, бархатный вкус. А еще там было чудное совершенно мороженое местного производства. Гигантские вафельные кульки с огромными сливочными шарами, покрытыми шоколадом. И все это вот в эти абсолютно голодные годы. Я же в 81-м в консерваторию поступила. В Куйбышеве уже пропало все — карточки ввели. В Горьком продуктовые магазины тоже особенным разнообразием не баловали. И я очень располнела, потому что покупать мы могли только булки и дешевые, фабричного производства, пельмени. Ну и иногда покупали сыр, потому что в Горьком сыр был. А в Куйбышеве сыра не было. И я везла из Нижнего на свадьбу брата дурацкое кислое вино «Монастырская изба», которое в Самаре тоже было в большом дефиците, и сыр. И это был такой шик!

Вообще это было счастливейшее время, вот эти пять консерваторских лет. Но и следующие пять тоже были годами счастья. Я же в нашем Оперном работала после вуза. После вуза я должна была преподавать. Но это не мое абсолютно! И я дико благодарна Василию Петровичу Белякову, покойному, за трудоустройство. Он был дирижером, помните? И он был мужем Татьяны Михайловны Поберезкиной, преподавателя музучилища. И мы, ее ученики, часто бывали у них. Они жили на Чернореченской. Очень интересная семья, и именно у них произошло знаковое для меня событие - я впервые попробовала растворимый кофе, а мне, на минуточку, было уже 23 года. Ну и приехала я накануне защиты диплома в Самару, и, чтобы избежать распределения в преподаватели, судорожно ищу работу. А тут Василий Петрович и говорит: «А идем к нам? У нас завлит увольняется». Увольнялась Маргина Елена Ивановна. Я понятия не имела, чем занимается завлит, но дико захотела работать в Оперном. И меня взяли. На испытательный срок. И я работала, и все были довольны. Но завлитом сделали, как это у нас водится, блатного. По звонку из обкома. А меня взяла Миронова Ирина Николаевна в методкабинет управления культуры. Спасибо ей огромное, но это было абсолютно не мое. Проскучала я там полгода — приходит директор театра и говорит: «А отдайте нам ее обратно». Блатной там все провалил. И я триумфально вернулась в театр.

Алла Волынкина на работе в оперном театре

Завлит оперного театра

В театре я проработала там десять лет. И первые пять были годами неизбывного счастья. А потом я и тут заскучала. И, когда мне предложили вести в старой нашей «Культуре», музыкальный раздел, согласилась, не раздумывая, хотя из театра отпускать меня не хотели. Ушла, а газета через полгода прекратила свое существование, и я осталась без работы. И вот как-то сижу перед телевизором — бежит строка: ТК «СКaТ» требуется корреспондент. А мне, на минуточку, 34 года. Но набрала указанный в строке номер. Пригласили. Пришла. Написала тестовый сюжет — на грамотность меня проверяли. Ну и взяли опять же на испытательный срок. А на ГТРК в это время Лобанов и Жданова выпускали программу «Восемь с половиной». И я там тоже пробовалась. И в один прекрасный день мне одновременно позвонили из обеих редакций и сказали: « Мы вас берем». И я, не знаю даже почему, выбрала СКaТ. И теперь понимаю, что сделала правильно. Потому что на ГТРК очень скоро пришел Князев и всех, кто там работал, уволил.

А на СКАТе я поначалу делала заказные фильмы. Там же не было поначалу никаких передач. Ну, может быть, одна — две, включая новостную. Шли заказные фильмы. И я такие фильмы делала. Про администрацию Волжского района. Про МВД Волжского района. Про гидроэлектростанции Волжского бассейна. Мы садились в машину и ехали: Саратов, Саранск, Йошкар-Ола, Чебоксары... Красивейшие зеленые города! Я наслаждалась. А через год Фоменко вдруг говорит: «А пусть Волынкина попробует чего-нибудь про культуру сделать». Так появилось «Колесо обозрения». Одна из первых авторских программ СКАТа. А потом я стала делать и другие авторские программы. И у нас был такой цикл «Ретроград», и один из первых фильмов о немецких инженерах, которые работали на Управленческом, тут же получил медаль института Гете и взял гран-при Всероссийского конкурса, и мы привезли на СКАТ 3,5 тысячи долларов. А через год вновь получаем гран-при этого конкурса за фильм о самарской хореографической школе «Уроки французского». А это уже не деньги, а десятидневная стажировка в Англии и Уэльсе. C оператором Олегом Шахом ездили. Потом был фильм о субкультурах, c которым мы вышли в финал конкурса Тэфи-регион. Горчишники, стиляги, фураги. Там у нас Валера Бондаренко поет всякие жалостливые песни. Роза Хайруллина прекрасно рассказывает о фурагах. Она из Казани, а у них там свои фураги были. Владимир Лебедев вспоминает о стилягах. Светлана Игоревна Боголюбова дает нам там интервью... Большая передача у нас была о репрессированных художниках и музыкантах. И о площади Куйбышева был фильм. «Площадь Куйбышева сквозь время». Тогда же никакого интернета не было, и я не вылезала из музеев и библиотек. Днем — музеи, библиотеки, съемка. А потом всю ночь сидишь на монтаже. А утром час поспишь и снова — работа над сценарием, съемка, монтаж... Но я не ходила, я летала! Ведь еще и никакой цензуры не было. Любую тему ты мог взять и в каком угодно ключе подать. И ты сам себе и сценарист, и режиссер, и редактор... Дико счастливое время! И была еще одна прелесть этой работы. Я открывала Самару. И не только, полагаю, для себя. А для всех, кто, как и я, родился в Куйбышеве. Открывала ее историю, архитектуру. Я же потом еще и на Терре года три работала. И Наталья Камбарова дала мне возможность сделать фильм, который мы назвали «Самара. Обстоятельства места». Это был такой фильм — вариация. Основная тема — исчезающая самарская архитектура — я тогда этим болела. Дом с атлантами, сгоревший особняк Наймушина, особняк Курлиной (в то время он был в очень плохом состоянии), кухмистерская Фон Вокано... А рефреном шли не очень серьезные заметки о том, что могло, но не случилось в Самаре. Есть такой Алексей Прокаев. Пропагандист немецкой культуры, представляет в Самаре Гете-Институт. Он мне как-то рассказал о фильме с участием Марлен Дитрих, где упоминается Самара. Картина о России 20-х. Дитрих играет там русскую княжну, которую везут на расстрел в Самару, но не довозят. Буквально под Самарой она сбегает. Я зацепилась за эту идею и раскопала еще несколько таких историй. О том, например, как Александр Дюма плыл по Волге, но Самары так и не увидел. О Есенине, который трое суток проторчал на железнодорожном вокзале, но в город так и не вышел, оставив саркастические заметки о том, что разглядел за окном. Каркарьяна мы снимали тогда для этого фильма — Ваган Гайкович рассказал про деревянное кружево. А завершили мы фильм клипом. Минутный клип. Юная девочка идет по Старой Самаре, идет, любуется; ставит этюдник у одного из домов. Зритель не видит дома. Он видит девочку, этюдник и холст, на котором начинает проявляться деревянный особнячок, очень красивый. Девочка заканчивает рисовать, камера отъезжает, и мы видим, что особняка-то и нет — одни обгоревшие бревна.

И вот это было последним, что я делала о Старой Самаре. И больше не хочу даже думать об этом. Потому что смысла нет никакого.

Какая Самара в итоге мне ближе? Старая? Нет. Я все-таки родилась на Безымянке и жила там до самого последнего времени. Хотя сказать, что Безымянка — это мое, тоже не могу: всегда хотела оттуда уехать. Я живу... Я живу в своем собственном мирке: работа, дом и... дача. Я же дачные радости открыла. Совсем недавно. Никакой еды я там не выращиваю. Только декоративные кустарники и цветы. 7 просека, маленькая, в три с половиной соточки, дачка. Вот это моя Самара сегодня».