Из жизни Игоря Вощинина, строителя и джазмена

Инженер-строитель, 20 лет возглавлявший один из крупнейших НИИ Самары и три года руководивший строительными проектами в Ираке, пианист, историк джаза, журналист, ведущий радиопрограмм и концертов, один из организаторов ГМК-62 и первого в Самаре джазового фестиваля, а рассказчик такой, что можно слушать часами. Это все Игорь Вощинин, и он рассказывает о своей Самаре, о времени рассказывает и о себе.

Игорь Вощинин

Вся моя жизнь связана с Самарой. Четыре года работал на полуострове Мангышлак-Каспийское море, отличный городок, тогда он назывался Шевченко. В 70-е три года работал в Ираке. Остальное — Самара. Я и родился в Самаре. И до 27-ми жил на нашем «Бродвее» — в самом центре центрального квартала центральной самарской улицы. Во дворе художественного музея, если уж совсем точно. Тогда, правда, это был двор горкома КПСС. Куйбышева, 92. На фасад смотришь — здание небольшое, на самом деле огромное, поскольку через галерею соединено с пристроем, который тянется к Волге аж до Степана Разина.

До революции в этом здании был Волжско-Камский коммерческий банк. А во дворе — хозяйственные постройки банка, в том числе конюшни, которые в советское время переделали под жилье. И в одной из квартир и поселили моих родителей.

Папа у меня агроном по образованию. Сергей Акимович Вощинин. С 41-го воевал, дошел до Австрии и домой вернулся лишь в 46-м. Мне шел седьмой год. А когда война началась, мне было два года, и я помню, как мы с мамой во время воздушной тревоги бегали прятаться в подвал горкома партии, куда войти можно было только из нашего двора. Сейчас в этом подвале музейное хранилище. А тогда он был приспособлен под жилье для горкомовских шоферов, уборщиц, дворника, сантехника, буфетчиц. Они и после войны там жили. До 70-х, наверное. А в 41-м и 42-м мы всем двором прятались там от бомб.

Самару не бомбили? Ты в каком году родилась? В 57-м? И говоришь, не бомбили. А мне в 42-м уже 3 года было, и я бегал в горкомовский подвал спасаться от бомб.

Нет, до Самары они, возможно, и не долетали, немецкие бомбардировщики. Но сирена выла. В каждом доме висела вот эта черная картонная тарелка. Ее не выключали. Ни днем , ни ночью. И она периодически выла. И, как только она начинала выть, мама хватала меня, хватала мое одеяльце зелененькое с зайчиками, и мы бежали в подвал горкома прятаться от бомб.

Чем в войну жили? Ну, во-первых, огородами. Сажать их надо было в обязательном порядке. А были они далеко, эти огороды. За городом. Ну и, как выходной, мама берет меня (маленький, одного не оставишь), и — на огород. У нас и во дворе огородик был. Все жильцы сажали. Прям под окнами. Морковку, картошку, тыкву...

Огороды, это во-первых. А во-вторых, мама пошла работать. При папе она домом занималась. А как только папа ушел на фронт, устроилась в Главпочтампт, благо рядом — угол Куйбышева и Ленинградской. Ну и, наконец, я ходил в садик, где нас кормили три раза в день. Так что было бы неправдой сказать, что мы с мамой голодали.

Победа? Еще бы не помнить! Всеобщее ликование! Мне шесть, я дома, играю в какие-то машинки, соседи кричат: «Победа! Победа!» На улицу выскочил, а там народу-у-у... И большей частью у репродукторов. У нас же тогда и на улицах висели огромные квадратные репродукторы. И люди у этих репродукторов и слушают... Молотов, по-моему, выступал. И у меня до сих пор в ушах это слово — капитуляция. Как-то он по особенному его произнес. Ну а в 46-м папа вернулся. Пять лет его не видел, сразу узнал. Он же фотографии присылал. Он присылал фотографии, а я ему письма писал печатными буквами: «На войну. Здравствуй, папа!».

В ноябре он вернулся. И его тут же поставили главным агрономом района, который сейчас Волжский, а тогда был Молотовским. Первые послевоенные годы, 46-й, 47-й — это, если ты не знаешь, почти голод. А папа ухитрился добиться каких-то фантастических урожаев в Волжском районе, и ему присвоили звание Героя Социалистического Труда. И вот на этой стене, что на холме площади Славы [монумент «Гордость, честь и слава Самарской области». — С.В.], есть и имя моего отца. А в 50-х на площади Куйбышева была галерея Героев области, где висел и портрет папы.

Между прочим, когда ему это звание присвоили, то дали премию. Но не деньгами, а коровой. Привели к нам во двор и поставили в сарай, где хранились дрова. Квартиры же были с печным отоплением. Так вот, поставили корову в сарай, а корову же надо доить. А мама в жизни коров не доила. Но деваться некуда — научилась. И все бы ничего, да первого секретаря горкома партии заинтересовало, почему это у него под окнами кабинета кто-то мычит. Пришлось сдать корову в аренду. Арендатора нашли в одной из пригородных деревень, и мама туда каждый день с бидонами ездила. А надои были такие, что меньше десяти литров она домой не приносила. Ну куда нам столько молока? Конечно же, раздавали. Родственникам, соседям...

***

Какие печки в нашем доме стояли? Голландки. У нас у единственных была русская печка. Огромная русская печка, и на Пасху весь двор записывался в очередь печь у нас куличи.

А готовил народ на керосинках. И газ, и центральное отопление появились у нас в начале 50-х. И мама на керосинке в основном готовила. А пекла вот в этой нашей печи. Осенью дрова заготавливали. В октябре-ноябре. Рубили, пилили, в сараи складывали... Коммуналки. В основном в нашем дворе люди в коммуналках жили. Но чтобы десять семей и один туалет... У нас такого, к счастью, не было. Две — три семьи в одной квартире. Не больше. Вообще, скажу тебе, от коммунального житья-бытья у меня самые теплые воспоминания. Ну, может, потому что с соседями везло. Жил у нас, скажем, во дворе дядя Федя Карлов. Великий человек! Академик! Хотя и шофер — на «скорой» работал. Притащил как-то, помню, обломки «Харлея». Через две недели мотоцикл ездил! Потом у дяди Феди появился форд 29-го года выпуска. Автомобиль принадлежал известному самарскому гинекологу. Стоял у того и ржавел. Дядя Федя машину у гинеколога выкупил за какие-то смешные деньги и тут же привел в порядок. Причем колеса у этого форда были совсем никудышные, и великий мастер дядя Федя заменил их на колеса от советской пушки-сорокопятки.

Сын дяди Феди работал в ГАИ и при перерегистрации форда добился, чтобы машине дали номер 1929. Колеса со спицами, брезентовый верх, номер 1929... Когда дядя Федя на этом своем форде где-нибудь на улице останавливался, тут же собиралась толпа. А во время главных государственных праздников, он на этом своем форде возил по улицам артистов, изображавших Фрунзе и Ленина. И сам одет был в духе революционной эпохи — кожаная куртка, кожаная кепка. А в конце 60-х снялся с этим своем фордом в сериале «Тревожные ночи в Самаре». В фильме он возит чекистов. Легендарная личность! Ну и, конечно, все мальчишки нашего двора вечно возле дяди Феди крутились. Или возле дяди Феди, или на крышах. Крутился и я, хотя у меня с досугом было достаточно напряженно.

***

Мне было шесть, когда мама достала заначку, что с войны на «на черный день» хранила, что-то еще наскребла и купила по случаю старенькое обшарпанное пианино «Красный октябрь». У мамы не было цели сделать из сына музыканта. Она просто хотела, чтобы у ребенка были разносторонние интересы, знания и умения, и, купив пианино, отвела меня в музыкальную школу.

На прослушивании я храбро спел детскую песенку про куклу; при тестировании продемонстрировал отменный музыкальный слух, память, а также чувство ритма, и меня приняли. Не скажу, что от первых занятий музыкой я был в восторге. Увлекся музыкой лишь в четвертом классе, когда обнаружил, что можно играть не только этюды Черни и пьески Майкапара, но и подбирать на слух популярные песенки. Эту часть своего репертуара я пополнял постоянно, и вскоре под окнами, за которыми я наигрывал любимые далеко не только мною мелодии, начали собираться жители нашего двора. Меня зауважали и даже появилась особо преданные поклонники, которые не пропускали ни одного такого концерта. Иногда удавалось разыскать и переписать ноты эстрадно-джазовых пьес, в том числе Александра Цфасмана. И исполнение этих вещей без сомнения добавляло мне популярности.

В шестом классе музыкальной школы мой педагог показала меня Александру Наумовичу Шхинеку, тогдашнему завучу куйбышевского музучилища. Я даже сыграл ему какую-то собственную пьеску, и он предложил мне по окончании школы сразу же явиться к нему. Но родители, произведя нехитрые арифметические вычисления, рассудили, и совершенно справедливо, что кончить музучилище мне не дадут — призовут в армию, а после трехлетнего перерыва, таков тогда был срок действительной службы, какие могут быть занятия музыкой. Так в моей биографии появился инженерно-строительный институт, где была военная кафедра. Но произошло это существенно позже, а пока мне 12 лет, я все еще в музыкальной школе, но уже увлечен и капитально эстрадно-джазовой музыкой, без конца слушаю дома патефон и подбираю услышанное с пластинок на пианино.

И вот как-то иду мимо Дома офицеров и вижу фанерный щит с приглашением записываться в кружки художественной самодеятельности. Приглашали в хор, в танцевальную группу, в вокальный кружок и в эстрадный оркестр. Именно в него я, как понимаешь, и попросил себя записать, когда предстал пред очи художественного руководителя ОДО. Тот сказал, что пианист в оркестре уже есть, но выразил тем не менее желание посмотреть меня в деле. Услышав же пару технически довольно сложных фортепианных пьес Цфасмана, заинтересовался настолько, что тут же предложил мне попробовать выступать на самодеятельной сцене с сольными номерами. И немедленно согласился, хотя представления не имел, что значит быть солирующим пианистом.

ОДО начала 50-х — это место, как бы сегодня сказали, тусовок взрослых людей, а также людей молодых, но из солидных, так скажем. И место весьма популярное. Здесь еженедельно проводились, так называемые, вечера молодежи. Фактически — танцы в фойе, которые для разнообразия разбавляли короткими киносеансами в зрительном зале. Или, что было чаще, концертами художественной самодеятельности, в которых участвовали певцы, танцоры, чтецы-декламаторы и прочие народные таланты. И те, кто приходил потанцевать, вынуждены были все это добросовестно отсматривать: cначала — кино, или концерт, и только потом — танцы.

Танцевали в ОДО под оркестр, в который, собственно, и пытался записаться двенадцатилетний пианист Игорь Вощинин. С оркестром, как я уже говорил, не вышло, но на концертах выступал регулярно. Храбро выходил на сцену, усаживался за выставленный в центре огромный белый рояль и... «безобразно лабал». Именно так охарактеризовала те выступления преподавательница музшколы, которой донесли об этой моей «концертной деятельности».

Эстрадно — джазовую музыку эта моя преподавательница музыкой не считала. Она считала ее антимузыкальным хулиганством. В итоге был серьезный разговор у директора. И исключением из музыкальной школы дело не кончилось только потому, что музыкальную школу я уже заканчивал — готовился к выпускному экзамену.

К выпускному я готовил Баха, Чайковского, Клементи, Шумана. А на сцене ОДО играл практически запрещенные пьесы Цфасмана, а также придуманную мной самим «Фантазию на темы популярных мелодий», в которой звучали подобранные на слух и «оджазированные» фортепианные версии модных эстрадных песен и танцев. Чаще всего это были песни из иностранных фильмов, «взятых в качестве трофея при разгроме гитлеровской Германии». Это прям в титрах писали. Картины эти были либо либо приключенческими, либо музыкальными, шли в наших кинотеатрах с огромным успехом — советские люди обожали не наше кино. Как и наше. И музыку из фильмов тоже очень любили, и мои выступления в ОДО в результате также пользовались большим успехом — постоянные «бисы». Аплодировали, конечно, не столько мастерству, сколько отчаянной смелости мальчишки, который лихо «лабал» то, что у всех на слуху. А что именно у всех на слуху, я знал очень хорошо.

Я же жил рядом с легендарным «треугольником», тремя центральными кинотеатрами города, и имел счастливую возможность днем сбегать на новый фильм и, прослушав сопровождающую картину музыку, дома подобрать ее на фоно. Случалось, бежал к пианино, не дождавшись конца сеанса. Иногда в кино за одной и той же мелодией приходилось бегать по два-три раза. Зато потом на концертах играл музыку из фильма, который еще не сошел с экрана. И это приводило моих слушателей в особый восторг.

Позже придумал еще один ход: появилась «Фантазия на темы мелодий из репертуара Поля Робсона». Сегодня мало, кто помнит великолепного чернокожего певца, обладателя роскошного баса. Во времена моей юности это был всеобщий кумир. Американская музыка была тогда для большей части советских людей не доступна. Но Робсона наши люди знали. Робсон был активистом американской коммунистической партии и в силу этого практически единственным заокеанским артистом, постоянно выступавшим в СССР. Для него у нас в стране открыты были все залы, его голос часто звучал на радио, продавались пластинки с его записями. Звучал Робсон и в моей «Фантазии».

«Фантазия» начиналась с первого такта мелодии Дунаевского «Широка страна моя родная», воспроизводящего позывные московского радио. Затем запев повторялся в низкой контроктаве рояля, как бы имитируя бас Робсона. Чернокожий певец действительно исполнял эту песню, признаваясь, причем на русском, что «другой такой страны не знает, где так вольно дышит человек».

Создав себе этой песней надежную крышу, дальше в «Фантазии» я постепенно уходил в то, что у нас тогда называли «мерзкой американщиной». Начинал осторожно — с негритянского спиричуэла «Deep River», затем у меня шел «Сент-Луис блюз». Содержание остальной части «Фантазии» часто менялось, но сюда включались уже откровенно джазовые темы. Звучали они под прикрытием имени Робсона, а были они у певца в репертуаре на самом деле или нет — поди проверь.

***

Несмотря на осложнившиеся отношения с преподавателями, закончить музшколу мне удалось вполне прилично. И маме я благодарен по сей день, хотя лишь много лет спустя осознал всю значимость для меня этого ее поступка. Хотя поначалу, признаюсь, это была та еще мука: вышагивать под насмешки дворовых приятелей с нотной папкой и играть гаммы в то время, когда пацаны гоняли под окнами мяч. Но крыши — это святое, и вот на крыши я, конечно же, время находил.

Все крыши на улице Куйбышева с чердаками. На нашем чердаке мы устроили штаб наподобие того, что был у Тимура и его команды. Ну и милое дело, разумеется, оседлать дракона. Там же драконы бронзовые, на фронтоне художественного музея. Залезешь, сядешь верхом – красота! Мы и в кинозал «Триумфа» проникали через чердак. Здания-то рядом. А билет стоит денег. Буханква хлеба тогда стоила 16 копеек, бутылка водки — 2 рубля 14 копеек, свежие помидоры — 4 копейки за килограмм, билет в кино для взрослого — 25 копеек, а детский - 10. Но для учащегося младших классов и 10 копеек — солидная сумма. Отсюда — разные способы бесплатного проникновения в кинозал. Скидываемся, скажем, на билет, кто-то один по нему проходит, а как только в зале гаснет свет, посланец наш пробирается, пригнувшись, к выходной двери, отпирает ее, и 5-10 пацанов прокрадываются, ползком практически, к свободным местам.

Нет, многие из нас на досуге и зайчиков из фанеры лобзиком выпиливали. Или приключенческие книжки в библиотеке Дворца пионеров читали. Но важнейшим из искусств для нас, как и завещал Ильич, было кино. А важнейшим в городе местом был «Треугольник», как именовался участок улицы Куйбышева между Некрасовской и Ленинградской, где размещались кинотеатры «Триумф» (позже — «Имени Ленинского комсомола»), двухзальный «Молот» и сохранившийся до наших дней «Художественный».

Это были не единственные кинотеатры города. Кино крутили в кинотеатре «Первомайский», ранее — «Фурор», а сейчас — театр «Самарская площадь». Крутили в «Смене» на улице Льва Толстого, сейчас там Театр кукол. Да и все клубы, все Дворцы культуры большую часть времени показывали фильмы. Тем, кто жил в Старом городе, можно было сходить в Клуб швейников (ныне — театр «Камерная сцена») или Клуб речников на площади Революции. Даже филармония фильмы демонстрировала. Но наши сердца были отданы «Треугольнику». А все фильмы мы делили на две категории: про любовь и про войну. Причем к категории «про любовь» относили любую драму, комедию, трагедию и даже ленту на сугубо производственную тематику, поскольку и такие картины не обходились без любовной линии. Ну а после войны появилась еще и вот эта вот категория фильмов — трофейные. К числу трофейных, кстати, была ошибочно причислена и «Серенада Солнечной долины» с участием оркестра Гленна Миллера. Фильм был снят в США в 1941-м году, на экранах Советского Союза появился в 1944-м и поставил рекорд: его у нас посмотрели более 50 миллионов зрителей, а в ходе повторного проката, после 61-го года — еще миллионов тридцать. Этот фильм стал по сути первым знакомством советских людей с американским джазом, поэтому многие до сих пор из всех американских джазовых музыкантов главным считают Гленна Миллера.

Кстати, знаешь, как она появилась в нашем прокате, эта картина? Рузвельт прислал Сталину в подарок экземпляр ленты. Сталин посмотрел и одобрил, о чем обмолвился на одном из легендарных своих застолий. Присутствовавшие восприняли это как руководство к действию: лента была размножена в огромном количестве, разослана по стране и отправлена в части еще воюющей Красной Армии. На музыку фильма товарищ Сталин, видимо, особого внимания не обратил, чем очень сильно поспособствовал, популяризации у нас американского джаза. Произошло это в 44-м году, но уже в 47-м в СССР началась кампания «разгибания саксофонов». И довольно злобная.

Как долго у нас сейчас идут фильмы в кинотеатрах, не знаешь? В моем детстве фильмы шли неделями, и каждый день у касс выстраивались длиннющие очереди. «Девушка моей мечты», «Индийская гробница», «Охотники за каучуком», «Мадам Бовари», «Три мушкетера», «Зорро»... Это был мир, которого мы не знали. И он завораживал, манил. Бродский как-то заметил, что выпуск этих фильмов в прокат был одним из самых серьезных просчетов советских идеологов, поскольку четыре серии «Тарзана» способствовали десталинизации больше, чем все речи Хрущева. Но повторюсь: мы с не меньшим увлечением смотрели и отечественные картины. «Молодая гвардия», «Подвиг разведчика», «Сердца четырех»... Появлялись, правда, они не часто.

***

Эстрадные оркестры в кинотеатрах? О — да, это еще одна фишка нашего времени. Свои оркестры были не во всех кинотеатрах. Но в кинотеатрах «Треугольника» они были. Штатные эстрадные оркестры, которые развлекали зрителей в фойе тридцатиминутными концертами. Оркестром «Триумфа» руководил скрипач Вайнриб. Еву Цветову знала? Совершенно верно — концертные программы в филармонии вела. Но прежде всего она виолончелистка и работала у Вайнриба в оркестре — это был оркестр эстрадно-симфонической музыки.

Оркестром «Художественного» руководил саксофонист Владимир Ефимов. В этом оркестре играл Анатолий Сеницкий. Его брат Юрий, ныне большой ученый, заведует кафедрой в архитектурно-строительном университете, но он и пианист с музучилищным образованием и до сих пор, кстати, играет. А Анатолий умер несколько лет назад. А был отличный саксофонист и в 70-х руководил оркестром «Художественного». Оркестр этот дольше всех просуществовал. Его музыканты отдавали предпочтение инструментальным эстрадным пьесам. Но лучшим оркестром, не только киношным, лучшим в городе оркестром эстрадно-джазовой музыки был оркестр, который работал в «Молоте». Выделялся не только высоким исполнительским профессионализмом, но и наличием в репертуаре джазовых американских хитов. И популярен был настолько, что в летнее время огромная толпа любителей музыки собиралась слушать его у раскрытых окон кинотеатра. Руководил коллективом Юрий Голубев. Трубач Юрий Яковлевич был бесподобный. Играл партию первой трубы и в симфоническом оркестре филармонии. Очень высокого класса музыкант. И мне посчастливилось в его бэнде играть. Причем девятиклассником.

Пианист в этом оркестре был грамотный, но имел известную слабость и периодически пропадал. Ну и в один из таких периодов сижу дома, отворяется дверь: Боря Комаров, гениальный барабанщик и тоже у Голубева в коллективе. Меня Борис знал по студенческому оркестру индустриального института: я же там со школы играл, а Боря оркестром этим руководил. Ну и говорит: «Собирайся, в «Молот» пойдем». Я в ужасе: «Борь, ты чё?! Лучший оркестр, а я и программы не знаю». — «Сыграешь с листа. В две клавиши из трех попадешь — будет нормально». В две я не попадал — попадал в полторы. Но программу отыграл, причем в двух залах — по два выступления в каждом. Юрий Яковлевич подходит с нотной папкой: «Чтоб, — говорит, — через три дня все отлетало от пальцев!» Так я оказался в легендарном самарском бэнде.

Сколько платили? Не особенно много. А вот когда в 56-м году, уже обучаясь в строительном, я играл в ресторане «Жигули»... Вот это уже были деньги. Он тогда именовался «Гранд-отелем», этот ресторан. Сейчас там элитным парфюмом торгуют, а был «центрово́й» ресторан. Состав типично кабацкий: рояль, аккордеон, саксофон, скрипка. Никаких певцов — коллектив инструментальный. Зарплата и там у меня была небольшая. Но с учетом «файды», оплаты по»заказухам», до 1 600 доходило, а это очень солидная по тем временам сумма.

Подходит человек, как правило, уже готовый совершенно: «Давай, мою любимую». Я с краю сижу, крышка инструмента приоткрыта. Говорю: «Как называется?» — «Думаешь, помню, да?» — «Ну хоть напеть можешь?» — «Ля-ля-ля-ля-а-а-а!» — «Все понятно, — говорю — и ребятам: — Вот это «ла-ла-ла-ля-а-а-а» в фа-миноре». Мужик доволен — сует купюру в рояль.

Девушки легкого поведения? Были, конечно. На том же Броде фланировали девицы, которых знали и в лицо, и по имени. И не только публика их знала, но, наверняка, и соответствующие органы. Но вели они себя, конечно, не так, как нынешние. Демонстрации не было, понимаешь? И в ресторанах они не появлялись. За ресторанами в то время был надзор. И серьезный. И мы знали всех сотрудников КГБ, для которых наш ресторан тоже был местом работы. Человек приходил, садился, делал вид, что отдыхает, а сам наблюдал. За дамской частью гостей в том числе. Ну и если б какая из той самой категории рискнула бы появиться — пресекли бы немедленно. Внешний вид, поведение... Профессия читается на раз.

Постоянные клиенты из мужчин? А вот эти были. И мы их тоже всех знали. И, конечно, они привлекали внимание кагэбэшников. Наши люди, они ж не только в булочные на такси не ездили, они и в рестораны могли ходить разве что по большим праздникам. А тут — постоянный клиент. А еще и за вечер пять «Мурок» закажет. Ну и органам интересно: на какие, с позволения сказать, шиши кутеж.

Был у нас один такой постоянный. Мы с 7:30 до 12 работали, приходим — он уже тут. Я ребятам: «Клиент в зале, открываем программу». Ну и начинаем: «Летят перелетные птицы...» — любимая его песня. Все программы у нас этой песней начинались. Через полтора месяца исчез. Может, уехал, а может, посадили. Но и я недолго ресторанному заработку радовался. А он был очень кстати, этот заработок. Отец умер, пенсия у мамы — 330 рублей, у меня стипендия — 120. На 450 жили, при том, что уже и оклад уборщицы был 600.

А тут я из «Гранд-отеля» 1 600 приношу. Месяц приношу, второй, на третий сижу в институте на лекции, входит секретарша деканата: «45-я группа, Вощинин — к декану». Ну, иду, по пути вспоминаю, чё натворил. Ну, прогулов до хрена. Зачета нет, с курсовым проектом тяну. Ну за это ж не вызывают к декану — все примерно так учатся. Прихожу, сидит вальяжно так Третьяков Владимир Николаевич, декан, и — мне: «Ну что, Вощинин, докатился? Советский студент, комсомолец и в кабаке лабаешь?» Я — про пенсию матери, а он: «Это твои проблемы. Послезавтра заседание комитета комсомола, будем тебя исключать».

Ну я и прикинул: без комсомола, конечно, проживу. Но через день же появится приказ ректора с той же формулировкой: «За моральное разложение...». А вот это уже совсем лишнее.

Думаешь, не выгнали бы? Да с треском! Я ж ко всему прочему еще и стилягой был. И когда, к примеру, в Дзержинке играл, надевал белый «буклевый» пиджак вот с такими плечами и красные брюки, 14 сантиметров по низу. Нет, cам брюки не ушивал — были мастера, которые знали, что сделать, как и за сколько. А с пиджаками соцлагерники, как правило, выручали. Польша, Румыния, Болгария… И башмаки у нас были исключительно чешские. Вот на такой вот белой подошве.

Где башмаки брал? Да в наших магазинах и брал. Выбрасывали, правда, редко — надо было караулить или иметь блат. Ну и у фарцовщика можно было одеться. Но уже за другие деньги. И нам, которые без солидных пап и мам, это, конечно же, было недоступно.

Кстати, у стиляг и свои парикмахеры были. Стрижка стоила копеек 10-12. А ты к своему приходишь, даешь рубль, и он тебе делает то, что нужно. В середине 50-х канадка, помню, пошла. А я с 8-го класса стиляга. А это как раз 53-й, 54-й. Ну да, Сталин жив еще был. Но если ты думаешь, что движение стиляг как-то связано с «оттепелью», то ты заблуждаешься. Это все в конце 40-х началось. Тогда же развернули борьбу с космополитизмом и запретили все, что имеет штамп «маде ин не наше». В том числе и джаз. Ну и возникла молодежная субкультура как протест на запреты.

Но я бы не сказал, что в Самаре стиляг как-то уж особенно прессовали. Ну да, висел в витрине почтамта стенд позора со снимками особо отличившихся. Ну брюки, бывало, кому из стиляг разрежут; кому-то прическу «поправят». Но это, скорее, эксцессы. Хотя в 55-м произошло серьезное событие.

***

По Броду ведь не только стиляги разгуливали. Там можно было встретить и тех, кого стиляги называли «жлобами». Кто такие стиляги? В основном старшеклассники и студенты из семей интеллигентов. А «жлобы» — учащиеся ремеслух по преимуществу. И у них, кстати, тоже была своя неформальная экипировка. Штаны, заправленные в кирзовые сапоги, а в сапоге очень даже могла и финка лежать. Осенью и зимой — серые плащи. Белый шелковый шарф и маленькая фуражечка с крохотным козырьком и пуговкой на макушке.

Антипатия у стиляг и жлобов была обоюдная. И вот в мае месяце по стилягам, что тусовались на Броде, пошел сигнал: наших бьют. Стянулись — выясняем: Боря Сыроежкин, великолепный аккордеонист и очень спокойный парень, мирно гулял со своей подругой по Броду, а жлобы на него наехали. Побить не успели — мы показались на горизонте. Жлобы бежать, мы — в погоню. В Струкачах не находим — находим на набережной. Тогда только строили первую очередь. Вот этот вот участок между Льва Толстого и Красноармейским спуском. Там и настигли. Окружили, наваляли как следует, да еще и нескольких, раскачав, бросили в воду — был весенний разлив, и Волга вплотную подошла к гранитной стенке набережной. На следующий вечер, узнав откуда наши недруги, пришлик зданию железнодорожного ремесленного училища, что на привокзальной площади, и камнями побили там стекла.

Ну и по «Голосу Америки» сообщают: «В Куйбышеве, крупном промышленном центре на Волге, начались волнения на классовой почве». Вот так это было представлено. И недели три после инцидента милиционеров на улице Куйбышева было больше, чем стиляг, а в рядах городских милицейских начальников провели чистку. И серьезную.

Вообще, чтоб ты знала, свои «бродвеи» были тогда практически во всех наших городах. В Москве – район от площади Пушкина до площади Маяковского. Невский в Питере. А у нас — Куйбышевская. Вот этот участок от площади Революции до Некрасовской. Ну и фланировали. Пойти-то некуда, понимаешь, в чем дело? Четыре ресторана на город, если речь о Самаре. Да и потом, откуда у студента деньги на ресторан? «Гранд-отель» или «Центральный» (мы его звали ЦК — «центральный кабак») студенту не по карману. Дешевле несколько был ресторан в Доме сельского хозяйства. И мы со стипендии туда иногда ныряли. Но стипендия не каждый день. Да и жить на что-то надо. Ну сходишь в кино на 44-ю серию «Тарзана». А дальше?

Нет, разумеется, были танцы. Танцы были в клубе имени Революции 1905 года. Танцы были в ОДО, как я тебе говорил. Танцы были в клубе имени Дзержинского, где я играл, когда из ресторана ушел. И — да, мы играли там джаз, хотя клуб был милицейский, и КГБ рядом. И это, действительно, был своего рода парадокс. Но факт остается фактом: Дзержинка — роддомом самарского джаза.

***

В 30-40-х годах в Куйбышеве было немало эстрадно-джазовых оркестров в клубах и институтах. Клубные выступали с концертными программами и обслуживали танцевальные вечера. При этом укомплектованы были музыкантами-любителями. Потом многие из них станут профессионалами. Но тогда это были любители. А в клубе Дзержинского в начале 40-х годов появился первый в городе подлинно профессиональный оркестр. Организовал его выходец из Бессарабии талантливый музыкант Моисей Зон-Поляков. И конечно это удивительно: оркестр НКВД ( «Дзержинка» всегда была ведомственным клубом силовых структур) и при этом — первый в городе джазовый биг-бэндом. Еще более удивительна забота начальника клуба, солидного офицера госбезопасности Левкова, об оркестре, играющем «вражескую», практически запрещенную в стране музыку. А забота была самая трогательная. Я серьезно. Нет, ну , конечно, мы маскировались. Я играл в Дзержинке с 56-го по 59-й, а до 60-х не только биг-бэнд Куйбышевского НКВД, все отечественные биг-бэнды, прикрывали репертуар, включая в него наряду с джазовыми пьесами оркестровые фантазии на мелодии советских композиторов, а к участию в концертах привлекая эстрадных певичек, народных танцоров и фокусников-шпагоглотателей. При этом именно биг-бэнд «Дзержинки» первым представил джаз на Куйбышевском телевидении. И было это, на минуточку, в 1957 году. Оно у нас только-только заработало, телевидение. И в течение целого часа в живом эфире звучала «музыка толстых». И уж, конечно, она звучала на танцах. А город в выходные стоял на ушах — все рвались в «Дзержинку» и «стрелять» лишние билетики начинали за два квартала до клуба. Подлинный свинговый джаз! Ужас, что творилось на танцполе! Ужас! Нет, конечно, пытались пресечь. Конец 50-х, идет борьбы со «стилягами», а тут такие коленца выделывают. Администрация вызывает наряд добровольных помощников милиции, особо рьяные танцоры выводятся, составляются протоколы; начинают смотреть, что играли. Выясняется, что «Тигровый регтайм» Ника Ла Рокка. Дают команду исключить пьесу из репертуара. А это один из забойных хитов оркестра. Что делать? Берем ластик, подтираем в нотных листах «Тигровый регтайм» Ника Ла Рокка, вписываем: Никита Богословский, «Белая акация». И продолжаем радовать публику.

Что за публика? Старшеклассники, студенты, молодые специалисты. Все поголовно — стиляги. Клуб имени Революции 1905 года был прибежищем шпаны. Из ремеслух в основном ребята там тусовались. С рабочей окраины. В ОДО танцевалив основном, я тебе говорил, самарцы среднего возраста. Ну а в Дзержинке продвинутая, как бы сейчас сказали, молодежь.

Но танцы — это по выходным. А есть же еще и в будни свободное время. Чем занять? Так что хиляли по Броду. Ну как без общения? Мы росли, общаясь друг с другом. И на самом деле именно на Броде впервые стали возникать мысли о том, что нужен какой-то более цивилизованный досуг. Это потом будут весна 62-го, скамейки в Струкачах и идея создать в городе молодежный клуб. А первые такие мысли появились на Броде.

***

«Вражьи голоса»? Ну, конечно, слушал. Приемник? Отец привез в 46-м. Из Австрии. Приемник Телефункен — известная немецкая фирма, велик красного цвета (мне), отрез на платье (маме) — вот и все отцовские «трофеи». Так что слушал. Но политика меня не интересовала. Абсолютно.

Сколько мне было, когда умер Сталин? Четырнадцать. Не скажу, что я на него молился, но для меня было в порядке вещей, что есть человек, который рулит. Есть и обязан быть. А мы обязаны ему подчиняться. Были ли в моей семье репрессированные? У меня жена, на всякий случай, из репрессированных. Она у меня немка наполовину. Отец у нее немец. Шеффер. Известный был в Самаре художник. В 1941 году в 24 часа. Всю семью. В Казахстан. В какую-то карагандинскую деревню. И говорят: «Вот вам лопаты, копайте землянку - будете жить». Сажать было не за что. А выслать выслали: немец.

А по моей линии репрессированных не было. И поcле смерти вождя всех народов — конечно же шок. Как же так? Был и нет. Как дальше жить? И я хорошо помню, как папа повесил портрет в траурной рамке. Дома висел портрет в траурной рамке, в школе — портреты в траурных лентах и горы цветов. Сидим в классе, входит учительница вся зареванная. Рыдали все!

А потом — да: ХХ-й съезд. Я уже в институте учился. Но ты понимаешь, в чем дело... Поскольку в моей тогдашней личной жизни не было репрессированных, как, впрочем, и позже — диссидентов, как-то это все прошло по моей судьбе по касательной. Тем более, что и политикой я, как уже говорил тебе, не интересовался. Да, слушал «вражьи голоса», но музыкальные передачи. А их даже и не глушили. А во времена Хрущева и вовсе глушилки вырубили. А сейчас на месте главной самарской спецрадиостанции, с глушилками, строится стадион к мировому чемпионату.

Вообще, «Время джаза» — программу легендарного Уиллиса Коновера, что шла по «Голосу Америки» слушали сотни миллионов. И в СССР, и европейских соцстранах. И для меня, а я Коновера с четырнадцати лет слушаю, как, впрочем, и для всех советских любителей джаза — это был, конечно же, университет. Никаких других источников информации у нас не было. И дисков джазовых не было. В Союзе джазовые диски начали выпускать в конце 60-х. И всякий раз это было событие, потому что выпускали их редко. А до этого весь джаз был исключительно на «ребрах». Несколько человек в Куйбышеве делали. Самый известный — Володя Казанцев, в конце 50-х барабанщик оркестра Дзержинки. По профессии технарь, но у него была великолепная коллекция джазовых пластинок, которые он доставал одному ему известными способами. И была соответствующая техника. Делал он свои диски на «Ребрах» подпольно, разумеется — на звукозаписи тогда была государственная монополия, и частные занятия на эту тему расценивалось как уголовка. Но на Броде мы знали подворотни, в которых по вечерам можно было приобрести у мастеров то, что тебя интересует, и даже заказать что-то впрок. Цена была стандартная — рубль диск.

Ну а с информацией беда была полная. Ни нот, ни книг, ни журналов. Я польский только потому и начал учить, что обнаружил в киоске газету на польском, а в газете той рубрику о джазе. Смотрю: среди наших черно-белых одна необычайно яркая. Взял. «Знамя молодежи» — польский аналог «Комсомольской правды». На последней странице — целая рубрика «Джаз». Побежал в книжный, купил толстенный словарь, начал читать. Потом узнал, что с 57-го в Варшаве выходит специальный журнал «Джаз». В соцстранах нигде такого не было. Польша по части джаза была выше всех наших социалистических солагерников на четыре головы. Там и диски с черти-каких времен выпускали. И серьезные книги о джазе. Немецких, английских, американских авторов. И вот их я тоже начал читать. Где книжки брал? Нет, не в Москве. Джазовых книг и в Москве не было. Из Польши присылали.

В польской молодежке рубрика была «Познакомимся». Высылаешь в газету краткую информацию о себе, адрес свой, газета все это печатает и, если кто-то тобой заинтересовывается, ты получаешь друга по переписке. Со мной две девочки задружились. Я посылал им наши открытки с шедеврами отечественной и зарубежной живописи — девчонки открытки коллекционировали, а у нас просто тьма таких открыток выходила. Присылал, девочки пи́сали от восторга в штанишки и отправляли мне книги и журналы о джазе. И я так в польском насобачился, что уже и без словаря читал. И не только о джазе.

В Москве на Горького был такой магазин «Дружба». Может, помнишь? А там — польский отдел с великолепной коллекцией детективов карманного формата. Вот туда нырял. И еще некоторые из самарских в этом отделе тоже паслись. Я там с Геркой Дьяконовым пересекался. А Борю Брюханова, трубача джазового, сам на это дело подсадил. Мы всю Агату Кристи таким образом прочли, всего Чейза. На русском ничего этого не было. Штук пятьсот томиков дома до сих пор — жалко выбрасывать. А коллекция джазовых книг уже тогда у меня была серьезная. И тогда же я начал польские передачи о джазе слушать.Варшава, 3-я программа — сплошной джаз. А у меня новенький портативный приемник, и он прекрасно принимал на коротких волнах. Целый день Варшава бормочет, и я все понимаю, чего она бормочет.

***

Кто я по институтской специальности? Инженер — строитель промышленного и гражданского строительства. И как инженер — строитель, коль уж об этом речь, прошел все этапы карьерного роста от рядового инженера до директора, 20 лет был в этой должности, научно-исследовательского проектного института.

Ты ж работала в «Самарской газете»? Вот все это здание на Галактионовской, в котором сейчас редакция и еще тьма разных организаций, занимал мой институт. Все — с первого по пятый этаж. Человек четыреста сидело здесь, и еще было четыре филиала. На Сахалине, в Баку, в Сургуте и Москве. Нефтегазопромысловым строительством институт занимался, и вот оттуда меня и командировали в Ирак. Никогда не стремился за границу, а тут звонят из министерства: «Слушай, должность освобождается в Ираке. Главный инженер контракта. Ты как?» — «Дайте, — говорю, — ребята, подумать». Ребята обалдели. В загранку же рвались, любыми путями старались попасть, а я думать решил.

Ехать предлагали всем семейством — у меня уже сын был. И там была школа для детей советских специалистов. Но мы с женой не рискнули сына брать. Кучу прививок надо было сделать. Против холеры, чумы, еще какой-то дряни. А у него здоровье не очень. Оставили с тещей в Самаре.

Нет, никаких долларов мы не привезли. Хождение валюты тогда было уголовным преступлением. Нелегально, конечно, ходила. Но поймают — посадят. Нет, нет, никаких долларов — чеки. Мы приехали из Ирака с чеками. То есть, платили то нам валютой. Иракской. Динарами. Берешь какую-то сумму на текущие расходы, остальное — на счете. И, когда, едешь домой, тебе эти деньги выдают в виде чеков. Чек Внешпосылторга так это называлось. Бумажка вроде трамвайного билета, но солидная, с водяными знаками. И обменять ее на товар ты мог только в спецмагазинах «Березка».

Вообще, чеки были двух видов. Если тебя посылали в Румынию или Болгарию, то ты привозил хреновые, я извиняюсь,чеки, на которые и купить можно было только какую-нибудь хрень. Если посылали в капстрану, то чеки тебе выдавали такие, на которые купить ты мог самое лучшее из того, что было в той самой «Березке». Хотя не такой уж и большой там был выбор.

Где в Самаре была «Березка»? Начнем с того, что никакой Самары тогда не было, был Куйбышев. А «Березка» была на Чернореченской. Через дорогу от кинотеатра «Россия». Зайдешь не вдруг, это верно. Человек — на входе и требует чеки продемонстрировать. Без чеков не пустят. А ходили в эту нашу «Березку» в основном за техникой. Ну чтоб из-за бугра не тащить. Ну и за шмотьем — джинсы, дубленки, шапки. Продуктов в нашей «Березке» не было. Продуктовая «Березка» была в Москве. Там и зарубежные дипломаты отоваривались. Но они то платили как раз полноценной валютой.

Чековые спекулянты? А как же! Обязательно. На Чернореченской и стояли. «Березка» в угловом доме была, вот они и торчали за углом. У входа ловили: «Продай». Курс знали: какой чек сколько стоит. Но я не связывался. Дело даже не в репутации. Смысла не было. Самые крутые джинсы в «Березке» стоили вдвое, если не втрое дешевле, чем на барахолке. Я и машину в «Березке» купил. И очень удачно. Был 78-й или 79-й год. Мы — в Ираке. Приезжает один из Гипровостокнефти в краткосрочную в командировку и говорит: «Ребята, кто тачку не взял, — бегом, цены взлетят».

Ни о каком росте цен заранее народу не сообщали, естественно. Но что повышенье грядет, понять можно было на раз. Цены же были одни по всей стране. И выпускали ценники. Абсолютно на все — на муку, на штаны, на шифоньеры... Типографским способом печатали. И указывали срок действия: до 31 декабря. А в тот год на автомобильных ценниках напечатали, по неосторожности, видимо, до 1 июля.

Ну и я беру отпуск, беру все свои чеки и — в Москву. Бросаю у сестры чемодан и — в автомобильную «Березку». Возле Лужников была. Прихожу: «Ребят, мне Волгу». — «Иди, выбирай». — «Нет, — говорю, — мне голубая не нужна. Мне белую или черную». — «Ну тогда записывайся в очередь». Записался, дня три походил, смотрю в углу — две белых. Говорят, бракованные: у одной с колесами что-то, у другой дверца ободрана. Подошел, вмятинка крошечная. Говорю: «Выгоняйте!» Выгнали, проверили. «Все, ребята, беру». Успел? Не просто успел! Я ее взял 19 июня за 9 тысяч, если в рублях. А 1 июля она уже стоила 16. Когда своим в Ираке сказал о новой цене, они не поверили: «Скоко-скоко?»

Иномарку? Да мог в принципе и иномарку взять. Тем более, что на каких только иномарках не гонял по Басре и Багдаду: и на японских, и на немецких, и на американских. Причем, купить иномарку можно было прям в нашем посольстве. И очень хорошую. Там же порядок: 5 лет первые лица диппредставительства ездят на машине (а ездили они исключительно на иномарках), а потом могут ее заменить на новую. Оформляешь старую на себя, загоняешь в порт — я жил в Басре, а это берег Персидского залива, договариваешься с капитаном нашего сухогруза, который поставлял материалы для строительства, с сухогрузом твоя машина приходит в Новороссийск, и оттуда ты гонишь ее домой. Но это же конец 70-х. Для иномарок в Союзе — ни запчастей, ни сервиса. И что делать? Взял Волгу, и не пожалел. За 10 лет куда только на ней не ездил. И на Балтику, и на Черное море...

***

Что мы в Ираке строили? Строили мы там серьезные нефтегазопромысловые объекты. Очень серьезные. С их пуском добыча нефти в Ираке выросла сразу процентов на 20. Хотя контракты были не в нашу пользу. Но такова цена дружбы между народами. А контакты на арабском востоке в районе Персидского залива страна никак терять не могла. В Ираке мне довелось и с Саддамом Хусейном видеться. В том числе на фуршете во время сдачи одного из объектов. И это был весьма мудрый лидер страны. Безусловно, диктатор. Но при нем в Ираке было спокойно, и уровень жизни у населения был приличный. При нем вся промышленность, в первую очередь нефтяная, принадлежала государству, а торговля, транспорт, бытовой сервис — в частных руках. Но и здесь государство цены контролировало.

У Ирака в 70-е годы не было дипотношений с США, и Хусейн со своим авторитетом в арабском мире очень беспокоил Штаты. Более двух десятков покушений пережил прежде, чем его взяли и казнили как бы по решению иракского суда. Хотя при Хусейне в стране мирно жили сунниты и шииты, а вечно требующие полной независимости курды имели на севере страны автономию. Сегодня же в стране полный, извините, бардак, который Штаты вполне устраивает.

Строил ли я что-то в Самаре? Мы где сейчас с тобой сидим? Правильно — в областной библиотеке. Так вот все, что окрест, построено 24-м трестом, где я работал начальником отдела. И именно в те годы, когда все это строилось: 60-е, 70-е. Здесь же были деревянные развалюхи. Дома три высоких на углу Осипенко и Ново-Садовой. Остальные возводилось на моих глазах. И кирпичные, и панельные дома. И три шестнадцатиэтажки, что у «Ладьи». Эти я даже и проектировал, когда в Горпроекте работал главным инженером. Горпроект, он же монополистом был, а я там лет пять отпахал. И много чего спрректировал. И, к слову, был главным инженером проекта, который ты знаешь, как парк имени Гагарина. Хотя проектировался то он как Детский парк. В фейсбуке как-то спор разгорелся.

Железобетонные конструкции на входе покрасили в желтый цвет. Вот эти, с дырками. Ну и дискуссия: нужно ли? И что вообще это такое? Кто-то предположил, что это недокрашеный сыр. «Ребят, — говорю, — информация из первых рук, я , на всякий случай, был главным инженером этого проекта: это детские кубики, а никакой не сыр. А кубики и должны быть яркими, просто в те годы качественной краски для бетона не было». В то время, когда парк проектировали, у каждого ребенка обязательно были такие вот пирамидки, цилиндрики, кубики. И Володя Никишков, мой коллега, он потом много лет был главным архитектором Новокуйбышеквска придумал вот это вот ход. И, по-моему, очень удачный. Непонятно только, почему Детский парк Гагаринским назвали. Кто назвал? Когда? И главное — зачем. У нас уже и улица Гагарина есть. И метро. Не понимаю.

***

К чему еще руку приложил? Ну вот, скажем, магазин «Мелодия». Благодаря мне появился. Проектируем четырнадцатиэтажку, доходит очередь до планировки 1 этажа. По распоряжению горисполкома в каждой такой высотке надо было размещать объекты соцкультбыта. И профиль этих объектов тоже утверждал горисполком. В этой четырнадцатиэтажке решили разместить почту, телеграф (они и сейчас там) и продовольственный магазин. Когда я все это в постановлении горисполкома увидел, тут же представил, во что превратят сквер областной библиотеки посетители продмага, которые всем отделам предпочитают винный. Ну и, кроме того, уже был на Новосадовой один продмаг. Через дорогу. И не просто продмаг, а целый универсам. Короче, вместо того, чтобы сесть за проект, я пошел к девчонкам в горплан и рассказал им о том, чем чревато соседство библиотеки и продмага. И о том, насколько нерационально размещать буквально через дорогу два аналогичных объекта. Они подумали и согласились. «Но если, — спрашивают, — не магазин, то что?» — «Магазин, — говорю, — но никак не продовольственный». — «А какой?» Я возьми да ляпни: «Грампластинок. Ни одного нет в городе». И действительно, не было. Существовали нормы проектирования количества школ, детсадов, магазинов, химчисток и прачечных на микрорайон. О продаже грампластинок даже и не думал никто. «Магазин грампластинок, — говорю. — И назвать «Мелодия». Так и запишите в распоряжении горисполкома. Ну и звоните, как поправки утвердят».

Сижу работаю — звонок: приходите за распоряжением с изменениями. Так появилась у Куйбышева своя «Мелодия». А когда «Мелодия» перешла в частные руки, там стали продавать унитазы. Шикарные, цвета голубой мечты и весенних фиалок. Притом что название магазина новый хозяин оставил прежним. И, кстати,в магазине «Искусство» тогда же начали торговать бразильскими унитазами. Ну вот в этом, что на площади Куйбышева. Такой роскошный раньше был магазин. Пианино стояло. Можно было взять ноты, наиграть... И вдруг — унитазы. И так это меня...

Короче, накатал фельетон, отнес в «Культуру». Так и назвал: «Унитазы в искусстве». Редакционные, читая, обрыдались от смеха. Но это уже пошла журналистика, а тут ты про меня больше меня знаешь. И давай-ка вот тут ты выключишь диктофон, а про про ГМК-62, эволюцию самарского джаза, радиопроекты и новую книжку я твоим читателям как-нибудь в другой раз расскажу. Окей?

Записала «Свежая газета. Культура»